И жили эти люди как бы на стыке двух миров: христианского и языческого. Поморы. Какое красивое слово. Да, христианство туда пришло рано, но смешалось с языческим духом, не вытеснило его, да и как его вытеснить: море, море кругом, шумит, не дает о себе забыть. А там древние силы, про них тебе сказки рассказывали и песни пели.
«Он грозно простер окровавленные руки к морю и закричал с воплем крепким:
– Батюшко Океан, Студеное море! Сам и ныне рассуди меня с братом!
Будто гром, сгремел Океан в ответ Гореславу. Гнев учинил в море. Седой непомерный вал взвился над лодьей, подхватил Лихослава и унес его в бездну».
(Это отрывок из поморского сказания «Гнев».)
И вот твердит древний помор заговор, шепчет, а в избе в нужном углу, там, где иконы, еще и рябиновая ветка. А рябиновая ветка – это же оберег. Оберег от лешего. А лешие – это лесные духи.
Но не одним лешим, как говорится.
«...Слыхали и у нас про Мару Запечельную. Бабушки, бывало, прялицу, не закрестив, на ночь не оставляли. Всем ведомо: если не призовёшь с кротким сердцем Параскеву-печальницу да не положишь на припечек что ни на есть железное – ножик ли, подкову или топор, тут Вечная Мара с печи радошно соскочит, куделю спутает, изорвёт. Веретёнышко сломает, пряслице малое – и то в угол укатит, не сыщешь. Страху-то!»
(Из заонежских легенд.)
Приходил священник, учил смирению. А про смирение уже знали. И море, и темный лес уже учили ему, раньше, за многие сотни лет, говорили, шептали, нашептывали: там бродят, живут, прячутся силы, которым придется поклониться. А то не выжить.
И если в средней полосе духи так себе, больше нестрашные озорники, то тут они и судят, и сторожат.
Север, он шуток не любит.
Вот уже вспоминает наш современник, его слова взяты из одной местной газеты, там не про поморов, но про домового, интересно его все равно послушать:
«В детстве на каникулы я всегда уезжал к бабушке в деревню в Пермский край. Лето всегда пролетало незаметно, а вот зимой непременно случались всякого рода аномалии. И именно там меня впервые напугал домовой. Засыпал я обычно быстро и крепко. Но как-то раз проснулся от скрипа полов на чердаке. На циферблате – первый час ночи, а наверху явно кто-то ходит. Я побежал к бабушке, разбудил её, и мы, надев шубы, полезли наверх. До сих пор перед глазами стоит картина: пол чердака, покрытый толстым слоем пыли, а посреди — отпечатки босых ног… Страшно было… Ведь чердак закрывался навесным замком, заглядывали туда редко, поскольку хранился всякий хлам… Чьи это были следы? Мы тогда с бабушкой осмотрели каждый угол: ничего не нашли. И тогда она сказала: "Лёш, а ведь это домовой приходил! Велел на чердаке порядок навести…" Весь следующий день мы убирались, а потом, на уже чистом полу, раскладывали для домового пряники и печенье…».
(Газета «Волжская правда».)
А в Поморье домовой предупреждал о шторме.
И морская ведьма тоже не отставала. Могла дать улов, а могла и потребовать точного слова и чистого намерения. Наврешь или ошибешься – утащит на дно.
В общем, в поморских легендах эти два мира – людей и духов – неразделим.
Да и как их разделить? Многие живут чуть ли не за стеной. Иногда за печью. А лес и море – вот они, рукой подать, так что тоже, можно сказать, живут рядом.
Тут и русалка возникает. Но уже не наша привычная. Кстати, наша была без хвоста. Помните у Пушкина? «Русалка на ветвях сидит». Как бы она забралась, с хвостом-то?
У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей.
Русалка – это очень известный персонаж, о котором существовало большое количество. И система мифологических мотивов там была более чем разработана.
Никакие это не морские или озерные полудевы-полурыбы, это обычные женщины, у них есть ноги, а вот хвостов нет.
Они предстают перед путником как девушки и женщины с распущенными светлыми волосами, одеты они в белых одеждах.
Кстати, лиц у них часто не видно: они же покойницы. Причем не просто покойницы, не любые. А те, кто умер неправильно, те, кто успокоения не имеют.
Михаил Лермонтов, «Русалка»:
1
Русалка плыла по реке голубой,
Озаряема полной луной;
И старалась она доплеснуть до луны
Серебристую пену волны.
2
И шумя и крутясь колебала река
Отраженные в ней облака;
И пела русалка – и звук ее слов
Долетал до крутых берегов.
3
И пела русалка: "на дне у меня
Играет мерцание дня;
Там рыбок златые гуляют стада;
Там хрустальные есть города;
4
И там на подушке из ярких песков
Под тенью густых тростников
Спит витязь, добыча ревнивой волны,
Спит витязь чужой стороны...
5
Расчесывать кольцы шелковых кудрей
Мы любим во мраке ночей,
И в чело и в уста мы в полуденный час
Целовали красавца не раз;
6
Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем,
Остается он хладен и нем,
Он спит, – и склонившись на перси ко мне,
Он не дышет, не шепчет во сне".
7
Так пела русалка над синей рекой
Полна непонятной тоской;
И шумно катясь колебала река
Отраженные в ней облака.
Кстати, легенды о людях, умерших неправильной или нечистой смертью, – это один из самых древних мотивов в восточнославянской мифологии. Говорят, он восходит еще к индоевропейским мифам.
Это, конечно, прежде всего самоубийцы, и те, кто умер без покаяния. Еще колдуны. А еще (что с нашей позиции уже странно) те люди, которые умерли до брака. С точки зрения народной традиции такая смерть неправильная. Человек не выполнил заложенную для него жизненную миссию.
«Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка, – думал он про себя. – Пусть тебе на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про диво, случившееся в эту ночь; тебе одной только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!»
(Гоголь, «Майская ночь».)
...И распускались дивные цвета на Троицкую неделю. И возвращались души умерших на землю, по древним поверьям. приходится пик солнечной активности и цветения растений, и в соответствии с очень древними представлениями это связывается с возвращением душ умерших на землю.
Говорят, что слово «русалка» восходит к древнегреческим «розалиям». Или еще вариант, к «русалиям», – то есть празднику, который отмечался в античном мире в начале мая, когда розы начинали расцветать.
В эти дни устраивались поминальные обряды и тогда на могилы давно и недавно умершим приносили розы и розовые венки.
А для восточных славян на Троицкую неделю начинала колоситься рожь, и вот тогда и приходили на землю русалки.
А я вот подумал. А не русалку ли писал Блок в своей хрестоматийной «Незнакомке». Смотрите? Всё сходится. Скрип уключин, близость воды, тайна омута, очи, которые цветут почему-то на дальнем берегу (не с того ли она, лесистого берега?).
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
...И вот возвращаются русалки и бегают по ржи, и качаются на ветвях деревьев. Русалки танцуют, водят свои хороводы. Но всегда гурьбой. И очень опасны они тогда для людей. И нападут, и защекочут.
А потом, в первый день поста, или в воскресение перед ним, русалки должны уйти. Обратно. В иной мир.
В стародавние времена даже существовал некий обряд, «проводы русалки». Или «изгнание русалки».
В последний день Троицкой недели крестьяне делали соломенное чучело, начинали петь песни и всем селом с пением выносили чучело за границы села. Там в поле или в лесу чучело и уничтожалось. Топили в речке или сжигали или рвали на куски и разбрасывали эти куски по полю.
Или же: какую-нибудь девушку наряжали они русалкой (в светлые одежды, закрывали ей лицо), а потом под руки и опять с пением выводили за пределы села и там оставляли. Бедная девушка. Прям жертвоприношение, ну хоть не кровавое. И эта подложная русалка, помаявшись некоторое время где-нибудь в поле или под кустом, как та стрекоза из басни, потом осторожно возвращалась к себе домой и потом уже продолжала жить своей обыкновенной крестьянской жизнью.
«Тепло ли тебе, девица? Не страшно ли?»
Но что-то мы слишком отвлеклись на русалок, вернемся в Поморье.
Дмитрий Лихачев, известный академик, заметил:
«Многие сказки про морские походы начинались с описания места действия – побережья: «Давно это было. На берегу Белого моря жили три брата». Поморы считали плавание испытанием, из которого достойные возвращаются домой победителями, а спасовавшие перед стихией – погибают. Но про них говорили не «утонул», а «море взяло». Осуждать подобные «решения» было не принято: море олицетворяло собой справедливость».
И жили эти люди как бы на стыке двух миров: морского и земного.
Кстати, говорят, хозяин моря, «Никола – бог морской» очень любил сказки земных людей. Поэтому поморы нередко брали в свои походы сказочника. Начнет баюкать сказками хозяина, он про рыбу забудет, она и попадет в хитрую сеть.
Не потому ль сказочники всегда говорят нараспев, монотонно, тихо? Убаюкивают.
От крутого бережка
Лодочка отъехала,
Вы кажите дорогому,
Что на лов уехала.
(Поморская частушка)
Кстати, русалки, но уже измененные, другого рода, мелькают и здесь. Например, в Архангельской области существовали легенды, что когда-то река Пинега была дочерью Северной Двины, тоже реки. Дочь «ссыпала песком, мутно вела себя, шумела», а мать-Двина рассердилась на нее, да и отгородилась от дочери каменным валом.
Да между горами, долами
Да Настя плакала слезами.
Да не плачь, Настя, не печалься,
Да холост Ваня, не женился,
Да холостым он веселился,
Да холостому погуляти.
(...)
Да на широкой речке долгой
Да расходилася погода,
Да погодушка немалая,
Да немалая, волновая.
Да ничего в волнах не видно,
Да ни кораблика, ни шлюпки»
Да один парусик белеет
Да веселушки зеленеют.
(Народная песня)
И всё у реки, и всё о реке – река, река, река. И море, море, море. Ты тут, на земле, но живем на грани между двух областей – и смотришь каждый день туда, где жить не можешь.
К слову сказать, жители Белого моря сами себя называли «трескоедами». Главная пища – именно рыба.
В сказках и приключения, как правило, начинаются с поездки на место сезонной ловли.
«Выехали, заметали этот невод, и, когда стали подтягивать его к берегу, оказалось, что невод полон рыбы. Целый день провозились братья, высачивали рыбу из мотни, а к вечеру, уставшие, говорят: Ну и чудо, такого еще не бывало. На день невод развязали, на второй развязали, а рыбы никогда столько не было!»
(Отрывок из поморской сказки «Никифорово чудо»)
А еще на берегу Белого моря мужики добывали гренландского тюленя и моржа. Объединялись в команды по пять-семь человек и выходили на промысел.
У них даже было название, свое, поморское. «Кожа». «Кожа идет!» «Кожей звали поморы стада гренландских тюленей.
И вот сонная деревня встрепенулась.
Хлопают двери. Начинаются сборы. Достают со второго этажа (он был нежилой – для хозяйственных нужд) нужный для охоты на тюленей приспособления. Кто-то чистит оружие, кто-то крепит гарпуны на длинных шестах. Вяжут круги от дегтя черных веревок. Смолят легкие сани, поставленные на крепкие полозья, укладывают туда мореходную снасть.
Бабы затапливают большие русские печи, месят тесто, выпекают лепешки, шаньги – чтоб мужикам было что есть.
Часто пекли пироги с рыбой и гречневой кашей.
Интересно, какие? Понятно, что рецепт уже не найти. Но вот отголоски современной кухни.
В Архангельской губернии, например, рыба, ягоды, грибы, капуста, горох и соль запекаются в пироги и пирожки из теста ржаной и ячменной муки. Такие пироги называются: колюбяками, рыбниками, ягодниками, капустниками, гороховниками и солониками.
Говорят, что «колюбяки» (у меня, кстати, в роду есть предок – Колюбякин, и, кажется, он именно родом из архангельских мест) в праздничные дни архангельские крестьяне пекли из ржаного или крупитчатого теста с «сёмгою, сигами, палтусиною», «загибая» целую рыбу в тестяную «корку».
Впрочем, пироги-рыбники любили и городские жители.
Читаем дальше, про кулинарное: «Господствующее главное блюдо на столе каргопола есть рыбник, т. е. пирог с рыбою, даже не один, а два почти ежедневно, т. е. свежий, солёный и т. п. в праздники с белой, а в будни с чёрною, ржаною коркой». (Кораблевъ С. П. Этнографическiй и географическiй очеркъ г. Каргополя.).
А вот в Вологодской губернии такие пироги с начинкой назывались за́гибнями.
Есть у Ивана Шмелева в его «Лето Господне» такие строчки: «Горкин наважку уважает, – кру-уп-ная-то какая нонче! – слаще и рыбки нет. Теперь уж не сдаст зима. Уж коли к Филипповкам навага, – пришла настоящая зима. Навагу везут в Москву с далёкого Беломорья, от Соловецких Угодников, рыбка самая нежная, – Горкин говорит – «снежная»: оттепелью чуть тронет – не та наважка; и потемнеет, и вкуса такого нет, как с пылкого мороза. С Беломорья пошла навага, – значит, и зима двинулась: там ведь она живёт.
(И. С. Шмелёв. Лето Господне)
А вот уже бабы достирывают мужьям и сыновьям лишнюю пару белья и портянок, достают сухари и баранки, укладывают всё это в узлы, в деревянные сундучки. Еще дают тяжелые теплые овчинные одеяла, чтобы ими укрыться могли мужики во льдах ночью.
Ну и девушки на выданье тоже суетятся. Бегают из дома в дом, то одного надо попросить у соседей, то другого. А то и новости рассказать. Заодно и с парнем, которого приглядела, шутками переброситься.
А потом сядет и запоет:
Голубочек мой, сизенюшко, ясный соколочек,
Соколочек,
Не летай-ко ко девушке в садочек,
В садочек,
Не садись на ракитовый кусточек,
Кусточек,
Ты не пой во садике песню,
Да песню.
Мне от песенок, девушке, скучно,
Скучно.
Пособить-то ли горюшку не можно,
Не можно,
Что не можно ли горю, невозможно,
Невозможно.
Кабы мне-то ли, девке, прежня воля,
Прежня воля,
Прежняя волюшка – сизые крылья,
Крылья,
Споднялась бы я, девка, улетела,
Улетела,
Да улетела бы в чистое поле,
Поле.
В чистое полюшко, на свою волю,
Волю.
Да на своей-то бы, девушка, на воле,
На воле,
Да находился бы миленький за мною,
За мною.
Что за мною, да девкой молодою,
Молодою,
За моею за русою косою,
Косою.
(Народная поморская песня.)
Но закончить хочется на драгоценном. Ну хорошо: полудрагоценном. На жемчуге.
Оказывается, поморы в летнее время любили вылавливать жемчуг.
С начала лета парни ныряли за раковинами в море, а бабы с детьми собирали их кто куда придумает собирать из русла пересыхающих рек.
И плели потом поморки из этого жемчуга бусы, а еще серьги-«бабочки», расшивали прекрасным шитьем себе парадные пояса и для торжественных случаев головные уборы. Говорят, у поморов даже была пословица: «Женка в наряде – мужик ейной добытчик». Хотя почему? Это же, возможно, она сама в устье пересыхающей реки нашла этот жемчуг.
Отнимите жемчуг – останутся слезы,
Отнимите злато – останутся листья
Осеннего клена, отнимите пурпур –
Останется кровь.
Так когда-то писала в 1918 году, молодая Марина Цветаева, тоже жившая как бы на границе двух миров, возможно, никогда не думавшая о поморах. Но какая там, в этих словах, есть народная сила, какой народный образ, не личный, не себялюбивый, а общий, для всех, для нас, про нас.
«Он грозно простер окровавленные руки к морю и закричал с воплем крепким:
– Батюшко Океан, Студеное море! Сам и ныне рассуди меня с братом!
Будто гром, сгремел Океан в ответ Гореславу. Гнев учинил в море. Седой непомерный вал взвился над лодьей, подхватил Лихослава и унес его в бездну».
(Это отрывок из поморского сказания «Гнев».)
И вот твердит древний помор заговор, шепчет, а в избе в нужном углу, там, где иконы, еще и рябиновая ветка. А рябиновая ветка – это же оберег. Оберег от лешего. А лешие – это лесные духи.
Но не одним лешим, как говорится.
«...Слыхали и у нас про Мару Запечельную. Бабушки, бывало, прялицу, не закрестив, на ночь не оставляли. Всем ведомо: если не призовёшь с кротким сердцем Параскеву-печальницу да не положишь на припечек что ни на есть железное – ножик ли, подкову или топор, тут Вечная Мара с печи радошно соскочит, куделю спутает, изорвёт. Веретёнышко сломает, пряслице малое – и то в угол укатит, не сыщешь. Страху-то!»
(Из заонежских легенд.)
Приходил священник, учил смирению. А про смирение уже знали. И море, и темный лес уже учили ему, раньше, за многие сотни лет, говорили, шептали, нашептывали: там бродят, живут, прячутся силы, которым придется поклониться. А то не выжить.
И если в средней полосе духи так себе, больше нестрашные озорники, то тут они и судят, и сторожат.
Север, он шуток не любит.
Вот уже вспоминает наш современник, его слова взяты из одной местной газеты, там не про поморов, но про домового, интересно его все равно послушать:
«В детстве на каникулы я всегда уезжал к бабушке в деревню в Пермский край. Лето всегда пролетало незаметно, а вот зимой непременно случались всякого рода аномалии. И именно там меня впервые напугал домовой. Засыпал я обычно быстро и крепко. Но как-то раз проснулся от скрипа полов на чердаке. На циферблате – первый час ночи, а наверху явно кто-то ходит. Я побежал к бабушке, разбудил её, и мы, надев шубы, полезли наверх. До сих пор перед глазами стоит картина: пол чердака, покрытый толстым слоем пыли, а посреди — отпечатки босых ног… Страшно было… Ведь чердак закрывался навесным замком, заглядывали туда редко, поскольку хранился всякий хлам… Чьи это были следы? Мы тогда с бабушкой осмотрели каждый угол: ничего не нашли. И тогда она сказала: "Лёш, а ведь это домовой приходил! Велел на чердаке порядок навести…" Весь следующий день мы убирались, а потом, на уже чистом полу, раскладывали для домового пряники и печенье…».
(Газета «Волжская правда».)
А в Поморье домовой предупреждал о шторме.
И морская ведьма тоже не отставала. Могла дать улов, а могла и потребовать точного слова и чистого намерения. Наврешь или ошибешься – утащит на дно.
В общем, в поморских легендах эти два мира – людей и духов – неразделим.
Да и как их разделить? Многие живут чуть ли не за стеной. Иногда за печью. А лес и море – вот они, рукой подать, так что тоже, можно сказать, живут рядом.
Тут и русалка возникает. Но уже не наша привычная. Кстати, наша была без хвоста. Помните у Пушкина? «Русалка на ветвях сидит». Как бы она забралась, с хвостом-то?
У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей.
Русалка – это очень известный персонаж, о котором существовало большое количество. И система мифологических мотивов там была более чем разработана.
Никакие это не морские или озерные полудевы-полурыбы, это обычные женщины, у них есть ноги, а вот хвостов нет.
Они предстают перед путником как девушки и женщины с распущенными светлыми волосами, одеты они в белых одеждах.
Кстати, лиц у них часто не видно: они же покойницы. Причем не просто покойницы, не любые. А те, кто умер неправильно, те, кто успокоения не имеют.
Михаил Лермонтов, «Русалка»:
1
Русалка плыла по реке голубой,
Озаряема полной луной;
И старалась она доплеснуть до луны
Серебристую пену волны.
2
И шумя и крутясь колебала река
Отраженные в ней облака;
И пела русалка – и звук ее слов
Долетал до крутых берегов.
3
И пела русалка: "на дне у меня
Играет мерцание дня;
Там рыбок златые гуляют стада;
Там хрустальные есть города;
4
И там на подушке из ярких песков
Под тенью густых тростников
Спит витязь, добыча ревнивой волны,
Спит витязь чужой стороны...
5
Расчесывать кольцы шелковых кудрей
Мы любим во мраке ночей,
И в чело и в уста мы в полуденный час
Целовали красавца не раз;
6
Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем,
Остается он хладен и нем,
Он спит, – и склонившись на перси ко мне,
Он не дышет, не шепчет во сне".
7
Так пела русалка над синей рекой
Полна непонятной тоской;
И шумно катясь колебала река
Отраженные в ней облака.
Кстати, легенды о людях, умерших неправильной или нечистой смертью, – это один из самых древних мотивов в восточнославянской мифологии. Говорят, он восходит еще к индоевропейским мифам.
Это, конечно, прежде всего самоубийцы, и те, кто умер без покаяния. Еще колдуны. А еще (что с нашей позиции уже странно) те люди, которые умерли до брака. С точки зрения народной традиции такая смерть неправильная. Человек не выполнил заложенную для него жизненную миссию.
«Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка, – думал он про себя. – Пусть тебе на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про диво, случившееся в эту ночь; тебе одной только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!»
(Гоголь, «Майская ночь».)
...И распускались дивные цвета на Троицкую неделю. И возвращались души умерших на землю, по древним поверьям. приходится пик солнечной активности и цветения растений, и в соответствии с очень древними представлениями это связывается с возвращением душ умерших на землю.
Говорят, что слово «русалка» восходит к древнегреческим «розалиям». Или еще вариант, к «русалиям», – то есть празднику, который отмечался в античном мире в начале мая, когда розы начинали расцветать.
В эти дни устраивались поминальные обряды и тогда на могилы давно и недавно умершим приносили розы и розовые венки.
А для восточных славян на Троицкую неделю начинала колоситься рожь, и вот тогда и приходили на землю русалки.
А я вот подумал. А не русалку ли писал Блок в своей хрестоматийной «Незнакомке». Смотрите? Всё сходится. Скрип уключин, близость воды, тайна омута, очи, которые цветут почему-то на дальнем берегу (не с того ли она, лесистого берега?).
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
...И вот возвращаются русалки и бегают по ржи, и качаются на ветвях деревьев. Русалки танцуют, водят свои хороводы. Но всегда гурьбой. И очень опасны они тогда для людей. И нападут, и защекочут.
А потом, в первый день поста, или в воскресение перед ним, русалки должны уйти. Обратно. В иной мир.
В стародавние времена даже существовал некий обряд, «проводы русалки». Или «изгнание русалки».
В последний день Троицкой недели крестьяне делали соломенное чучело, начинали петь песни и всем селом с пением выносили чучело за границы села. Там в поле или в лесу чучело и уничтожалось. Топили в речке или сжигали или рвали на куски и разбрасывали эти куски по полю.
Или же: какую-нибудь девушку наряжали они русалкой (в светлые одежды, закрывали ей лицо), а потом под руки и опять с пением выводили за пределы села и там оставляли. Бедная девушка. Прям жертвоприношение, ну хоть не кровавое. И эта подложная русалка, помаявшись некоторое время где-нибудь в поле или под кустом, как та стрекоза из басни, потом осторожно возвращалась к себе домой и потом уже продолжала жить своей обыкновенной крестьянской жизнью.
«Тепло ли тебе, девица? Не страшно ли?»
Но что-то мы слишком отвлеклись на русалок, вернемся в Поморье.
Дмитрий Лихачев, известный академик, заметил:
«Многие сказки про морские походы начинались с описания места действия – побережья: «Давно это было. На берегу Белого моря жили три брата». Поморы считали плавание испытанием, из которого достойные возвращаются домой победителями, а спасовавшие перед стихией – погибают. Но про них говорили не «утонул», а «море взяло». Осуждать подобные «решения» было не принято: море олицетворяло собой справедливость».
И жили эти люди как бы на стыке двух миров: морского и земного.
Кстати, говорят, хозяин моря, «Никола – бог морской» очень любил сказки земных людей. Поэтому поморы нередко брали в свои походы сказочника. Начнет баюкать сказками хозяина, он про рыбу забудет, она и попадет в хитрую сеть.
Не потому ль сказочники всегда говорят нараспев, монотонно, тихо? Убаюкивают.
От крутого бережка
Лодочка отъехала,
Вы кажите дорогому,
Что на лов уехала.
(Поморская частушка)
Кстати, русалки, но уже измененные, другого рода, мелькают и здесь. Например, в Архангельской области существовали легенды, что когда-то река Пинега была дочерью Северной Двины, тоже реки. Дочь «ссыпала песком, мутно вела себя, шумела», а мать-Двина рассердилась на нее, да и отгородилась от дочери каменным валом.
Да между горами, долами
Да Настя плакала слезами.
Да не плачь, Настя, не печалься,
Да холост Ваня, не женился,
Да холостым он веселился,
Да холостому погуляти.
(...)
Да на широкой речке долгой
Да расходилася погода,
Да погодушка немалая,
Да немалая, волновая.
Да ничего в волнах не видно,
Да ни кораблика, ни шлюпки»
Да один парусик белеет
Да веселушки зеленеют.
(Народная песня)
И всё у реки, и всё о реке – река, река, река. И море, море, море. Ты тут, на земле, но живем на грани между двух областей – и смотришь каждый день туда, где жить не можешь.
К слову сказать, жители Белого моря сами себя называли «трескоедами». Главная пища – именно рыба.
В сказках и приключения, как правило, начинаются с поездки на место сезонной ловли.
«Выехали, заметали этот невод, и, когда стали подтягивать его к берегу, оказалось, что невод полон рыбы. Целый день провозились братья, высачивали рыбу из мотни, а к вечеру, уставшие, говорят: Ну и чудо, такого еще не бывало. На день невод развязали, на второй развязали, а рыбы никогда столько не было!»
(Отрывок из поморской сказки «Никифорово чудо»)
А еще на берегу Белого моря мужики добывали гренландского тюленя и моржа. Объединялись в команды по пять-семь человек и выходили на промысел.
У них даже было название, свое, поморское. «Кожа». «Кожа идет!» «Кожей звали поморы стада гренландских тюленей.
И вот сонная деревня встрепенулась.
Хлопают двери. Начинаются сборы. Достают со второго этажа (он был нежилой – для хозяйственных нужд) нужный для охоты на тюленей приспособления. Кто-то чистит оружие, кто-то крепит гарпуны на длинных шестах. Вяжут круги от дегтя черных веревок. Смолят легкие сани, поставленные на крепкие полозья, укладывают туда мореходную снасть.
Бабы затапливают большие русские печи, месят тесто, выпекают лепешки, шаньги – чтоб мужикам было что есть.
Часто пекли пироги с рыбой и гречневой кашей.
Интересно, какие? Понятно, что рецепт уже не найти. Но вот отголоски современной кухни.
В Архангельской губернии, например, рыба, ягоды, грибы, капуста, горох и соль запекаются в пироги и пирожки из теста ржаной и ячменной муки. Такие пироги называются: колюбяками, рыбниками, ягодниками, капустниками, гороховниками и солониками.
Говорят, что «колюбяки» (у меня, кстати, в роду есть предок – Колюбякин, и, кажется, он именно родом из архангельских мест) в праздничные дни архангельские крестьяне пекли из ржаного или крупитчатого теста с «сёмгою, сигами, палтусиною», «загибая» целую рыбу в тестяную «корку».
Впрочем, пироги-рыбники любили и городские жители.
Читаем дальше, про кулинарное: «Господствующее главное блюдо на столе каргопола есть рыбник, т. е. пирог с рыбою, даже не один, а два почти ежедневно, т. е. свежий, солёный и т. п. в праздники с белой, а в будни с чёрною, ржаною коркой». (Кораблевъ С. П. Этнографическiй и географическiй очеркъ г. Каргополя.).
А вот в Вологодской губернии такие пироги с начинкой назывались за́гибнями.
Есть у Ивана Шмелева в его «Лето Господне» такие строчки: «Горкин наважку уважает, – кру-уп-ная-то какая нонче! – слаще и рыбки нет. Теперь уж не сдаст зима. Уж коли к Филипповкам навага, – пришла настоящая зима. Навагу везут в Москву с далёкого Беломорья, от Соловецких Угодников, рыбка самая нежная, – Горкин говорит – «снежная»: оттепелью чуть тронет – не та наважка; и потемнеет, и вкуса такого нет, как с пылкого мороза. С Беломорья пошла навага, – значит, и зима двинулась: там ведь она живёт.
(И. С. Шмелёв. Лето Господне)
А вот уже бабы достирывают мужьям и сыновьям лишнюю пару белья и портянок, достают сухари и баранки, укладывают всё это в узлы, в деревянные сундучки. Еще дают тяжелые теплые овчинные одеяла, чтобы ими укрыться могли мужики во льдах ночью.
Ну и девушки на выданье тоже суетятся. Бегают из дома в дом, то одного надо попросить у соседей, то другого. А то и новости рассказать. Заодно и с парнем, которого приглядела, шутками переброситься.
А потом сядет и запоет:
Голубочек мой, сизенюшко, ясный соколочек,
Соколочек,
Не летай-ко ко девушке в садочек,
В садочек,
Не садись на ракитовый кусточек,
Кусточек,
Ты не пой во садике песню,
Да песню.
Мне от песенок, девушке, скучно,
Скучно.
Пособить-то ли горюшку не можно,
Не можно,
Что не можно ли горю, невозможно,
Невозможно.
Кабы мне-то ли, девке, прежня воля,
Прежня воля,
Прежняя волюшка – сизые крылья,
Крылья,
Споднялась бы я, девка, улетела,
Улетела,
Да улетела бы в чистое поле,
Поле.
В чистое полюшко, на свою волю,
Волю.
Да на своей-то бы, девушка, на воле,
На воле,
Да находился бы миленький за мною,
За мною.
Что за мною, да девкой молодою,
Молодою,
За моею за русою косою,
Косою.
(Народная поморская песня.)
Но закончить хочется на драгоценном. Ну хорошо: полудрагоценном. На жемчуге.
Оказывается, поморы в летнее время любили вылавливать жемчуг.
С начала лета парни ныряли за раковинами в море, а бабы с детьми собирали их кто куда придумает собирать из русла пересыхающих рек.
И плели потом поморки из этого жемчуга бусы, а еще серьги-«бабочки», расшивали прекрасным шитьем себе парадные пояса и для торжественных случаев головные уборы. Говорят, у поморов даже была пословица: «Женка в наряде – мужик ейной добытчик». Хотя почему? Это же, возможно, она сама в устье пересыхающей реки нашла этот жемчуг.
Отнимите жемчуг – останутся слезы,
Отнимите злато – останутся листья
Осеннего клена, отнимите пурпур –
Останется кровь.
Так когда-то писала в 1918 году, молодая Марина Цветаева, тоже жившая как бы на границе двух миров, возможно, никогда не думавшая о поморах. Но какая там, в этих словах, есть народная сила, какой народный образ, не личный, не себялюбивый, а общий, для всех, для нас, про нас.