Удивительно, как непохожи стихи Андрея Платонова на его гениальную прозу. Да-да, в начале своей деятельности Платонов писал стихи, даже в 1922 году вышел его единственный сборник стихотворений «Голубая глубина» (неудачное, по-моему, название), хотя книгу и похвалил Брюсов.
Впрочем, к стихам Андрей Платонов больше не возвращался. Но мы тут к ним вернемся еще не раз.
Вселенная! Ты горишь от любви, Мы сегодня целуем тебя. Все одежды для нас в первый раз сорви, Покажись – и погибшие встанут в гробах. Твоё солнце на небе и в топке, В нашей мысли, в летящей звезде, Ты в былинке унижена робкой И бессмертная в каждом листе. Отдайся сегодня, вселенная, Зацветай, голубая весна, Твоя первая песня весенняя В раскалённых машинах слышна. Ты невеста, душа голубая, Зацелуем, познаем тебя. Ты прекрасней чудес, но слепая, Ты не тайна, а плач и мольба. Мы – сознание, свет и спасение, Никто после нас не придёт, На трупах цветы улыбнутся весенние, Девушка сыну цветок сорвёт. Разум наш, как безумие, страшен, Регулятор мы ставим на полный ход, Этот мир только нами украшен, Выше его – наш гремящий полёт. Мы усталое солнце потушим, Свет иной во вселенной зажжём, Людям дадим мы железные души, Планеты с пути сметём огнём. Неимоверной мы жаждем работы, Молот разгневанный небо пробьёт, В неведомый край нам открыты ворота, Мир победим мы во имя своё.
Как-то действительно проигрывают его стихотворные вещи любому абзацу из его прозы.
Вот, например, из «Котлована», всего одна фраза:
«Музыка перестала, и жизнь осела во всех прежней тяжестью».
И всё: перед нами совершенное словесное чудо. Эту строчку даже хочется потрогать рукой.
Интересно, что все заметные современники Платонова почти ничего не оставили нам в своих заметках и письмах о нем как о человеке.
Он почти не упоминается в их воспоминаниях. И только у литераторов, так называемого, второго ряда возьмет и мелькнет.
И что же там мелькает?
Да почти одно и то же: Платонов был трудным в общении, как будто погруженным в себя человеком.
Кто-то обратит внимание на его внешность. Писательница Евгения Таратута записала однажды: «Он казался слесарем, пришедшим починить водопровод: простая кепка, москвошвеевский синий плащ, стоптанные ботинки, седоватые неприглаженные волосы, неприметное на первый взгляд лицо мастерового».
(Если уточнить биографию самой Евгении Таратуты, вдруг поразишься сложности ее жизни, настоящей трагической сложности. Но больше всего одной детали: оказывается, когда 1934 году был арестован ее отец и расстрелян в 1937 году, а семья выслана в Сибирь, где Евгения Таратута работала в тобольском зооветтехникуме, то в 1939 она самовольно вернулась в Москву и добилась отмены ссылки для семьи. Надо же. Оказывается, это можно было сделать. Вот же сила воли и какая-то отчаянность этой женщины. Но вернемся опять к Платонову.)
Вот этот «слесарь», этот пролетарский вид останется во внешности Андрея Платонова навсегда. Да и было бы странно, если бы тут что-то поменялось: от себя не убежишь.
Валентина Кашинцева тоже пишет: «Андрей пришел к нам в дом такой крепкий, ладный, но у него какой-то особый вид был, не как у всех. Мрачноватый и малоразговорчивый Андрей был. На нем всегда была гимнастерка, вечно засаленная, потому что он постоянно возился с какими-то механизмами, инструментами, все изобретал, ремонтировал чего-то».
Ну чистый слесарь из нашего двора. «Дядя Андрей».
Мы – гудок, кипящий мощью, Пеной белою котлов, Мы прорвёмся на дороги, На далёкие пути. Не отступим, не уступим – Без конца вперёд идти: Только в силе – радость жизни, И в победах – упоенье, В достиженьях – гордость воли, И в огнях манящих – власть... Наш гудок – сигнал желаний, Клич трепещущий сердец, И труду, усилью, воле – Утренний привет.
(Фрагмент из стихотворения Андрей Платонова «Гудок» опять работает на образ этого всесоюзного дяди Андрея, но воодушевленного, не того, позднесоветского слесаря или водопроводчика типа Афони в исполнении Куравлева, в фильме Данелия.)
И, кстати, Платонов и был таким всесоюзным слесарем: очень любящий работу, умеющий работать с людьми. Он совсем не напоминал писателя. Типичный пролетарий.
Платонов был действительно «рабочий человек».
Песнь глубин немых металла, Неподвижный долгий звон. Из железа сила встала, Дышит миллионом волн. Из таинственных колодцев Вверх, на горб, машины с пеньем Вырываются потоки – там живое сердце бьётся, Кровь горячая и красная бьёт по жилам в наступленье. Ветер дует из-под крыльев размахавшихся ремней, Мой товарищ отпускает регулятор до конца. Мы до ночи, мы до смерти – на машине, только с ней, Мы не молимся, не любим, мы умрём, как и родились, у железного лица. Наши руки – регулятор электрического тока, В нашем сердце его дышит непостигнутая сила. Без души мы и без бога и работаем без срока, Электрическое пламя жизнь иную нам отлило. Нету неба, тайны, смерти, Там вверху труба и дым. Мы отцы и мы же дети, Мы взрываем и творим. Мы испуганные жили и рожали, и любили, Но мы сделали машину, оживили раз железо, Душу божью умертвили, Кожа старая с нас слезла. И мы встали на работу к регулятору динамо, Позабыли вечность, звёзды – что не с нами и не мы. Почерневшими руками Смысл мы сделаем из тьмы.
(Андрей Платонов, стихотворение «Динами-машина».)
Кто-то заметит в его в лице что-то от молодого Достоевского. А в одежде странная черная хламида, старая железнодорожная шинель. И очень много молчит. И длинные узкие листочки, на которых четким красивым почерком были написаны стихи.
Но не только в одежде Платонов выглядит как рабочий. Как и завещал великий Ленин, он и кровожаден по-пролетарски. Надо сказать, для меня это было своего рода открытием.
Вот что он пишет в статье «Коммунизм и сердце человека», когда ему 23 года:
«Для осуществления коммунизма необходимо полное, поголовное истребление живой базы капитализма – буржуазии как суммы живых личностей. Скажут – это крайность, кровожадность, слепое бешенство, а не путь к коммунизму. Нет – честный вывод точного анализа переходной эпохи и истории капитализма и пролетариата. Сердце, чувство всегда мешали человеку познать жизнь. […] Мы еще не научились у природы ее беспощадности… […] Свирепости, жестокости, жертве всем ради единой цели мы должны научиться. Всякое мягкосердие, небесность чувств, прощение мы должны из себя выжечь. […]
Если мы хотим коммунизма, то значит нужно истребить буржуазию; истребить не идеологически, а телесно, и не прощать ее, если бы она даже умоляла о прощении и сдавалась группами. Она все равно невольно нам враг – хочет она этого или не хочет. […] Буржуазию легче и разумнее уничтожить, чем переделать, она, при всем желании, не может ни помочь нашей работе в перестройке человечества, ни понять ее, а только мешать. […] Пролетарий не должен бояться стать убийцей и преступником и должен обрести в себе силу к этому. Без зла и преступления ни к чему в мире не дойдешь и умножишь зло, если сам не решишься сделать зло разом за всех и этим кончить его».
Страшновато, да?
Вот и мне страшновато.
...Огромное, темное время. Для кого-то время воодушевления, для кого-то страха и четкого предчувствия гибели. Мощные пласты сдвинулись, погребая под собой массу людей, а кого-то вознося. Ледоход. Или нет, не ледоход: тектоника плит. Землетрясение, извержение магмы, Пермская геологическая катастрофа.
Если кто не помнит, то к городу Пермь это не имеет никакого отношения.
Массовое пермское вымирание — это одно из пяти массовых вымираний. Массовое пермское вымирание проходит границей между пермским и триасовым геологическими периодами. Миллионы-миллионы лет назад.
Вот и тут, но в социальном плане и только в одной отдельно взятой стране.
По морю, по морю земли Храпят табуны лошадей. Гонят в ущелье петли Безумное стадо людей.
Пики их жалят и жалят, Души секут пополам, Брызгают трупы и тают, Трупы – дорога коням.
Копыта вонзаются в череп, Сердце в груди дребезжит – Красноармейцем стал мерин, Смертью ревёт и визжит.
Топчут пустыни копыта, Топчут и рвут города. Крепость гранитная смыта – Жизнь никому не отдам.
Враг под ногами не дышит, В землю вогнал его конь, Победы моей не услышит – Красный ликует огонь.
(Андрей Платонов)
В истории Платонова-коммуниста есть удивительный поворот: в 1919 году он в партию вступает («за жизнь человечества, за его срастание в одно существо, в одно дыхание я и хочу бороться и жить (...) я люблю партию – она прообраз будущего общества людей, их слитности, дисциплины, мощи и трудовой коллективной совести; она – организующее сердце воскресающего человечества»), а уже в 1921-м он оттуда выходит.
Как? Как это возможно? – думаешь ты. Он что, совсем без тормозов?
Но факт остается фактом. Платонов покинул партию по собственному заявлению. Не хочет он посещать заседания и слушать комментарии к политическим заметкам в газетах.
Но и тут не слава богу. (В Бога Платонов, вероятно, тоже не верил.) Ему не нравится быть беспартийным, и он опять падает заявление в ее ряды.
Но ему отказывают.
Почему-то в тебе при этом шевелится какое-то неприятное недоброе чувство: «Ну и правильно». Туда-сюда. Хорош гусь. Челнок. Лодочка.
«В заявлении я указывал, что не считаю себя выбывшим из партии и не перестаю быть марксистом и коммунистом, только не считаю нужным исполнять обязанности посещения собраний, где плохо комментируются статьи "Правды", ибо я сам их понимаю лучше, считаю более нужной работу по действительному строительству элементов социализма, в виде электрификации, по организации новых форм общежития, собрания же нужно превратить в искреннее, постоянное, рабочее и человеческое, общение людей, исповедующих один и тот же взгляд на жизнь, борьбу и работу. Я считаю, что такой поступок мой был отрицательным, я личное счел обязательным для всех, я теперь раскаиваюсь в этом ребяческом шаге и не хочу его ни преуменьшать, ни замалчивать. Я ошибся, но больше ошибаться не буду».
Однако мы помним и никогда не забудем ему это его: «Пролетарий не должен бояться стать убийцей и преступником и должен обрести в себе силу к этому. Без зла и преступления ни к чему в мире не дойдешь и умножишь зло, если сам не решишься сделать зло разом за всех и этим кончить его».
Может, и хорошо, что Платонова обратно в ряды коммунистической партии не приняли?
Но кто-то может уничтожать людей куда результативней. Стоит об этом помнить, когда ты транслируешь слова зла и гибели, причем чужой гибели, не своей.
Сталин недолюбливает многих писателей и поэтов (однако, надо признать, читает: это, конечно, очень важный факт – Сталин лично читает многих поэтов и писателей, тут это даже вызывает восхищение), но вот Платонова, кажется, просто ненавидит.
Мы же помним эту легендарную характеристику Сталина, данную Платонову:
«Талантливый писатель, но сволочь».
И тут, конечно, еще поражает свобода тогдашних писателей. Я недавно прочитал повесть Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны», так там прям по грани Пильняк ходит. И становится понятным, какой же расцвет литературы был тогда, когда могли выходить такие книги. Правда, и продержалась публикация в журнале всего два дня. Потом стали изымать, а затем вообще выпустили тот же номер, но уже с другим текстом другого автора вместо пильняковского.
Так и с Платоновым. В 1931-м он публикует повесть о бедах колхозного строительства «Впрок». Он не разочарован в революции, он не изменяет своим коммунистическим убеждениям. Но все-таки там есть критика.
И вот Сталин пишет после прочтения (после прочтения, еще раз подчеркну: можно ли представить сейчас, что кто-то пусть даже не на самом верху, а на этаж пониже читает наши книги):
«К сведению редакции "Красная новь". Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту.
Р.S. Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им "впрок"».
... Надо сказать, что судьба тех людей, которых хотел уничтожить сам Платонов, его миновала. Он не стал жертвой репрессий.
А вот его сын стал. Хотя в своей судьбе сам виноват.
Его сыну Платону 15 лет, он гуляет в компании подвыпивших друзей и в шутку пишет письмо то ли немецкому журналисту, то ли послу Германии, в котором предлагает продать некую ценную информацию.
Неудивительно, что Платону дали реальный срок.
Впрочем, через два года Платона освободят (отец хлопочет). Но он умрет скоро от туберкулеза, которым заболел в лагере.
И опять из раннего Платонова, того, когда он еще стихи писал:
Резцом эпох и молотом времён Спрессована, изваяна природа, Песком веков занесены следы племён Никем в Судьбу не взорваны ворота.
Тоской пустынь и тишиной души Мир стережёт дорогу звёзд и путь судьбы, И неизвестность человек с собою обручил И жаждет бесконечность моих объятий и борьбы.
Дыхание звезды и странствующий ветер, И солнце страстное, ревущее на небе, Мы в мир пришли окончить белый свет, Разбить вселенной страшный слепок.
Мысль разразится в мире катастрофой, Немой и безымянный будет человек, Удар машины, тяжкий и суровый Судьбы железный череп пополам рассек.
А потом новая катастрофа – война. В Великую Отечественную войну Андрей Платонов служит военкором. Много проводит с бойцами «на передке», участвует в боях. Все, чем клялся, всё исполнил.
Выдержка из письма жене: «Я под Курском. Наблюдаю и переживаю сильнейшие воздушные бои. Однажды попал в приключение. На одну станцию немцы совершили налёт. Все вышли из эшелона, я тоже. Почти все легли, я не успел и смотрел стоя на осветительные ракеты. Потом я лечь не успел, меня ударило головой о дерево, но голова уцелела. Дело окончилось тем, что два дня болела голова, которая у меня никогда не болит, и шла кровь из носа. Теперь всё это прошло; взрывная волна была слаба для моей гибели. Меня убьёт только прямое попадание по башке». (6 июня 1943 года.)
... Бродский когда-то писал о Платонове, что тот говорил на языке утопии. Что Платонов сам подчинил себя языку эпохи (тут мы сразу, кстати, вспомним Михаила Зощенко), увидел в этом бездны, в которые заглянув однажды, уже нельзя говорить на прежнем языке.
И мы всё это видим в тексте. Грамматические сдвиги, безумные инверсии, очень много канцеляризмов.
Человек, сталкиваясь с такой речью, ощущает, что попал в сон и абсурд. Чувствует, что мир движется. Тектонические плиты расползаются. Пермское вымирание слов и связей слов происходит.
Андрей Платонов «Котлован»:
«Тихо было кругом и прекрасно. Чиклин остановился в недоуменном помышлении. По-прежнему покорно храпел медведь, собирая силы для завтрашней работы и для нового чувства жизни. Он больше не увидит мучившего его кулачества и обрадуется своему существованию. Теперь, наверно, молотобоец будет бить по подковам и шинному железу с еще большим сердечным усердием, раз есть на свете неведомая сила, которая оставила в деревне только тех средних людей, какие ему нравятся, какие молча делают полезное вещество и чувствуют частичное счастье: весь же точный смысл жизни и всемирное счастье должны томиться в груди роющего землю пролетарского класса, чтобы сердца молотобойца и Чиклина лишь надеялись и дышали, чтоб их трудящаяся рука была верна и терпелива».
... Умирает Платонов тоже от туберкулеза.
Закончилась лексика, оборвался синтаксис, перестала плестись фраза. Может, они и задолго до смерти уже перестали плестись?
Искаженный порядок слов замолчал. Сломанная речь прекратилась.
Бродский написал однажды, что «Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее – о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость».
Грамматическая зависимость – как хорошо.
Мы и существуем в грамматической зависимости – от речи, нашей Родины, нашей судьбы, нашей любви и нашей усталости, как и должно быть от века, с рождения и навсегда.