У меня несколько лет назад под балконом моего дома, рядом с парком, в зеленом районе Москвы, часто проходила, стуча копытами, лошадь. Ну она, конечно, не сама проходила, ее вела под уздцы или ехала на ней верхом спортсменка-девушка.
Моя собака, когда еще была не слепой и не глухой, бесновалась и изрыгала проклятия – разговаривала с лошадью в одностороннем порядке (лошадь, понятно, ее игнорировала).
Потом собака умерла, да и лошадь перестали водить.
И вот тут в октябре проснулся рано утром, лежу, вдруг слышу: цок-цок-цок. Я выглянул с балкона – так и есть: полускрытая тяжелыми ветками дуба, все еще в листьях, идет внизу лошадка. Маленькая. Кто-то ее ведет. Я даже сфотографировать ее не сумел.
Через полчаса опять – цок-цок-цок. (Обратно ведут.)
И вот уже через следующие сорок минут – снова в другую сторону. И вдруг лошадь под окнами взоржала.
Такая вот маленькая лошадка Апокалипсиса.
(...) Видели ли вы, Как бежит по степям, В туманах озерных кроясь, Железной ноздрей храпя, На лапах чугунных поезд?
А за ним По большой траве, Как на празднике отчаянных гонок, Тонкие ноги закидывая к голове, Скачет красногривый жеребенок?
Милый, милый, смешной дуралей, Ну куда он, куда он гонится? Неужель он не знает, что живых коней Победила стальная конница? Неужель он не знает, что в полях бессиянных Той поры не вернет его бег, Когда пару красивых степных россиянок Отдавал за коня печенег? По-иному судьба на торгах перекрасила Наш разбуженный скрежетом плес, И за тысчи пудов конской кожи и мяса Покупают теперь паровоз.
Вот уж удружили, Сергей Александрович: прямо из вашего стихотворения «Сорокоуст» прошел (не пробежал, устал бежать уже) этот маленький конь. Октябрь, это же ваш месяц, Сергей Александрович. Вы в нем родились, вы про него, изменившего вдруг свое сугубо календарное значение, даже стихотворение писали.
Теперь октябрь не тот, Не тот октябрь теперь. В стране, где свищет непогода, Ревел и выл Октябрь, как зверь, Октябрь семнадцатого года. Я помню жуткий Снежный день. Его я видел мутным взглядом. Железная витала тень «Над омраченным Петроградом».
Но вернемся к жеребенку.
Та маленькая лошадка, что бежала за поездом, она невыдуманная была.
В 20-м году Есенин напишет в августе (ах, как жалко, что не в «своем» октябре) Лившицу:
«Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни...».
...Есенина всегда было жалко. Он всегда и ассоциировался у читателя с таким вот запыхавшимся от быстрого бега жеребенком.
К слову сказать, лошадиная тема часто приходит у Есенина, когда он хочет сказать о своей печали.
Самое хрестоматийное:
Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком.
Он, конь, она, лошадь, неслучайно так часто возникают у Есенина. Конь и лошадь это же одни из главных действующий героев в сказках и былинах. Конь так же мифологизирован, как и лебедь (лебедушка, лебедята). Конь – это атрибут ряда божеств. Он умен, мудр, он дорого стоит. Он типичный символ мужества и власти.
И вот он бежит, задыхаясь. И вот лошадь взмылена.
Посмотрите, как перешла, цокая и аккуратно ступая, лошадь из есенинского стихотворения в стихотворение Давида Самойлова, поэта-фронтовика.
Рано утром приходят в скверы Одинокие злые старухи, И скучающие рантьеры На скамейках читают газеты. Здесь тепло, розовато, влажно, Город заспан, как детские щеки. На кирпично-красных площадках Бьют пожарные струи фонтанов, И подстриженные газоны Размалеваны тенью и солнцем. В это утро по главной дорожке Шел веселый и рыжий парень В желтовато-зеленой ковбойке. А за парнем шагала лошадь. Эта лошадь была прекрасна, Как бывает прекрасна лошадь — Лошадь розовая и голубая, Как дессу незамужней дамы, Шея — словно рука балерины, Уши — словно чуткие листья, Ноздри — словно из серой замши, И глаза азиатской рабыни. Парень шел и у всех газировщиц Покупал воду с сиропом, А его белоснежная лошадь Наблюдала, как на стакане Оседает озон с сиропом. Но, наверно, ей надоело Наблюдать за веселым парнем, И она отошла к газону И, ступив копытом на клумбу, Стала кушать цветы и листья, Выбирая, какие получше. — Кыш! — воскликнули все рантьеры. — Брысь! — вскричали злые старухи. — Что такое — шляется лошадь, Нарушая общий порядок! - Лошадь им ничего не сказала, Поглядела долго и грустно И последовала за парнем. Вот и все — ничего не случилось, Просто шел по улице парень, Пил повсюду воду с сиропом, А за парнем шагала лошадь… Это странное стихотворенье Посвящается нам с тобою. Мы с тобой в чудеса не верим, Оттого их у нас не бывает…
Стихотворение это написано в 1958 году. Называется «Белые стихи». Но эта лошадь родом из есенинских строк, мы ее сразу узнаём.
Потому что лошадь никогда не бывает просто так. Неслучайно коньки на крышах деревенских домов и изб ставят до сих пор. Конек – это солнечный знак, он должен призвать урожай, пусть и на твою не ахти какую большую грядку. Кабачок, помидоры, чеснок, зелень.
(Где-то прочитал, что в старину во время строительства дома в фундамент закладывали труп коня, при переносе же дома череп его доставали из земли и зарывали под фундаментом на новом месте. И городскую стену ставили таким же образом. Уж не знаю, правда это или нет, но видел в одной статье и такое.)
... Но у Есенина это никогда не былинный конь и не для урожая. У Есенина это всегда мирный конь, живой. Он их много видел в Константинове.
Сияй ты, день погожий, А я хочу грустить. За голенищем ножик Мне больше не носить.
Под брюхом жеребенка В глухую ночь не спать И радостию звонкой Лесов не оглашать.
И, когда детство уходит, а юность пошла куда-то не туда, тогда тоже возникает образ коня. Только он уже не жеребенок или не тот весенний конь, розовый, который скачет утренней ранью. Он уже старый мерин. И его уже нет.
Все прошло. Поредел мой волос. Конь издох, опустел наш двор. Потеряла тальянка голос, Разучившись вести разговор.
Чем-то конь Есенина напоминает коня Петрова-Водкина (самая его известная картина). Кстати, ведь в начале конь только назывался красным, а был просто гнедым. Более того, в нем легко узнавались обычные крестьянские лошадки волжской породы. Ничего от того исполина, которого мы знаем сейчас. И мальчики были другими. Они были одеты в туники и расчесывали коню гриву. Сперва ему картина самому очень нравилась, потом стала вызывать смутное раздражение.
И так уж случилось, что в те дни в Петербурге как раз проходила выставка древней новгородской иконы. И вот Петров-Водкин зашел туда и обомлел. Монументальный Георгий Победоносец сидит на непропорционально маленьком, хрупком, тонконогом коне. А рядом бешеный кроваво-красный дракон, дикий. Без всяких прорисовок деталей. Только простые чистые краски: синяя, белая, красная, золотая.
Так вот как надо было делать, поразился Кузьма.
Он возвращается домой и режет готовую картину ножом. Берет новый холст и пишет всё заново. И только название прежнее – «Купание красного коня». Только теперь конь действительно красный, похож на дракона. И нет у него никакой породы – нет такой породы на свете. Он как будто из сказки. Из сна Есенина. И красок всего три – синяя, желтая, красная. И никаких лишних деталей.
Я теперь скупее стал в желаньях, Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне.
Кажется, проигрывает Есенин Петрову-Водкину: розовый цвет какой-то промежуточный, чуть ли дамский. И тем не менее: конь у Есенина брат тому красному, полудраконьему. Да и настоящий рязанский конь на рассвете становился немного розовым в лучах восходящего солнца.
Не конь блед, не конь черный, не конь рыжий.
А конь розовый и красный. Ржут себе и летят, вперед, вперед, на закат и рассвет.