Хлеб, как известно, всему голова. Без хлеба – половина обеда. Без хлеба куска везде тоска. Хлеб-соль ешь, а правду режь.
О, точно. Хлеб-соль. Как же тут хлеб без соли обойдется. Они же всегда в фольклоре вместе, как сладкая парочка, точнее, пресная и соленая.
Хлеб как самый позитивно окрашенный символ жизни и довольства (ни щи, ни каша, ни тем более мясо не могут с ним соперничать) встречается в присказках, пословицах и поговорках очень и очень часто. При этом, как правило, соседствуя в одном предложении с Богом, солнцем, самой землей, и вообще, кажется, не имеет семантически негативных оттенков. По крайней мере, я не могу вспомнить ничего подобного.
Будет день – будет и хлеб. Пот на спине, так и хлеб на столе. Горькая работа, зато сладок хлеб.
Хлеб
Положил в котомку
сыр, печенье,
Положил для роскоши миндаль.
Хлеб не взял.
Ведь это же мученье
Волочиться с ним в такую даль! –
Все же бабка
сунула краюху!
Все на свете зная наперед,
Так сказала:
– Слушайся старуху!
Хлеб, родимый, сам себя несет…
(Николай Рубцов, 1964 год)
Хлеб – это посредник. Посредник между человеком и Богом, между живыми и мертвыми, между молодыми и старыми. Хлеб – это смысл, это достаток, это целостность, в конце концов.
Есть не очень известное стихотворение Бориса Пастернака. Оно так и называется – «Хлеб».
Ты выводы копишь полвека,
Но их не заносишь в тетрадь,
И если ты сам не калека,
Ты должен был что-то понять.
Ты понял блаженство занятий,
Удачи закон и секрет.
Ты понял, что праздность проклятье
И счастья без подвига нет.
Что ждет алтарей, откровений,
Героев и богатырей
Дремучее царство растений,
Могучее царство зверей.
Что первым таким откровеньем
Остался в сцепленьи судеб
Прапращуром в дар поколеньям
Взращенный столетьями хлеб.
Мы еще вернемся к этому стихотворению, но сперва после этой строфы прервемся.
Я никогда об этом не знал, но некоторые источники утверждают, что у славян хлеб парадоксальным образом связан не только с идеей жизни, но и имеет некоторую связь с миром умерших. Как будто бы считалось (уж не знаю, повторюсь, правда это или нет), что ушедшие люди, как духи, участвуют в выпечке хлеба, получая от него свою законную долю в виде горячего пара или даже какой-то выделенной для них части: то ли горбушку им надо отдать, то ли просто крошки. Даже если это поздняя придумка, все равно очень красивая идея.
Что поле во ржи и пшенице
Не только зовет к молотьбе,
Но некогда эту страницу
Твой предок вписал о тебе.
Что это и есть его слово,
Его небывалый почин
Средь круговращенья земного,
Рождений, скорбей и кончин.
Это обещанное окончание стихотворения Бориса Пастернака. Не об этой ли связи между живыми и ушедшими он тоже тут говорит?
...У западных и восточных славян полагалось, чтобы каравай или буханка хлеба лежала всегда на переднем углу стола. В этом просматривается некоторая сакральность самого хлеба. Он почти как икона – только икона в красном углу, а хлеб во главе стола, на самом видном месте.
«Хлеб – батюшка, земля – матушка».
Как ни крути, но получается, что человек – дитя одновременно и хлеба, и земли. По крайне мере так из пословицы следует.
Хлеб
Трудно родится хлеб.
Трудно хлеб достаётся.
Тот, кто душою слеп,
Может быть, усмехнётся.
И похохмит над тем,
Как я, с достатком в доме,
Хлеб суеверно ем,
Крошки собрав в ладони.
Это живёт во мне
Память о той войне…
Горькие времена!
Худенький мальчик, где ж ты?
В сутки – лишь горсть зерна,
Триста граммов надежды.
Бабушка нам пекла
Хлеб из скупой мучицы.
Жизнь,
Что давно прошла,
В сердце моё стучится.
Хлеб нас от смерти спас.
Он и сейчас бессмертен…
Всё настоящее в нас
Этою мерой мерьте.
(Андрей Дементьев)
То есть, смотрите, в этом тексте хлеб уже стал бессмертным. А кто у нас бессмертен, если додумать мысль до конца? Бог бессмертен, идея может быть бессмертной, идеал, смысл.
И вот лежит хлеб в деревенском доме (это сейчас мы его прячем в хлебницу, заворачиваем в пакет) и как бы сообщает миру: здесь есть достаток, тут мы все готовы к приему гостя, но одновременно у нас есть мощный оберег от враждебных сил.
Иногда хлеб вообще клали перед иконами. Сообщая тем самым Господу: «Мы верны тебе».
А если нет хлеба, то тогда в доме печаль, тревога, нищета.
Удивительно, что у декадента Федора Сологуба тоже есть строки про хлеб. Но, как и положено декаденту, он трактует хлеб уже как идею отсутствия.
О, жизнь моя без хлеба,
Зато и без тревог!
Иду. Смеётся небо,
Ликует в небе бог.
Иду в широком поле,
В уныньи тёмных рощ,
На всей на вольной воле,
Хоть бледен я и тощ.
Цветут, благоухают
Кругом цветы в полях,
И тучки тихо тают
На ясных небесах.
Хоть мне ничто не мило,
Всё душу веселит.
Близка моя могила,
Но это не страшит.
Иду. Смеётся небо,
Ликует в небе бог.
О, жизнь моя без хлеба,
Зато и без тревог!
Ох, берегитесь, Федор Кузьмич. Отсюда недалеко и до мелкого беса, которого вы описали в своем одноименном романе.
Там в самом начале первой главы Ардальон Передонов и его сожительница гадят в съемной квартире перед тем, как съехать на новую.
«Плевали на обои, обливали их пивом, пускали в стены и в потолок бумажные стрелы, запачканные на концах маслом, лепили на потолок чертей из жеваного хлеба».
Зря вы так с хлебом, Ардальон Борисович, очень зря, как бы хлеб вас потом не наказал. Кстати, заметим попутно: какое же противное это имя – Ардальон. Тут и медальон пошлый, и ад с вмешавшейся посередине одной буквой «р».
Хотя зря я грешу: немного вычурное имя, но раньше его носили многие славные люди. Просто сейчас звучит совсем дико, да и во времена Сологуба некоторая причудливость тоже, видимо, присутствовала.
Кто-то из филологов считает, что это имя имеет германское происхождение: от древнего слова «ard», что означает «гореть» или «пылать». И поэтому носители его как бы люди «пылающие», «огненные».
А кто-то считает, что в русский язык имя пришло из Испании. «Аrdal», что означает в переводе «часть крыла птицы». Ну тогда тут изящество, полет, бесконечное небо.
Но к Передонову вся эта символическая красота не имеет, конечно, никакого отношения.
Вот еще цитата из этого романа, затрагивающая заодно и основную тему сегодняшнего разговора.
«И я еще ни у кого на хлеб не прошу, а вы знаете, что беден только бес, который хлебца не ест, а как я еще хлебец кушаю и даже с маслицем, я не беден».
Но как же тут неприятен его тон. «Хлебец кушаю», «маслице». Впрочем, это неудивительно – всё к чему прикасается Передовнов, даже словесно, всё пачкается.
«Его чувства были тупы, и сознание его было растлевающим и умертвляющим аппаратом. Все доходящее до его сознания претворялось в мерзость и грязь. В предметах ему бросались в глаза неисправности и радовали его. Когда он проходил мимо прямостоящего и чистого столба, ему хотелось покривить его или испакостить. Он смеялся от радости, когда при нем что-нибудь пачкали. Чисто вымытых гимназистов он презирал и преследовал. Он называл их ласкомойками. Неряхи были для него понятнее. У него не было любимых предметов, как не было любимых людей, – и потому природа могла только в одну сторону действовать на его чувства, только угнетать их. Также и встречи с людьми. Особенно с чужими и незнакомыми, которым нельзя сказать грубость. Быть счастливым для него значило ничего не делать и, замкнувшись от мира, ублажать свою утробу».
(Федор Сологуб «Мелкий бес»)
Однако оставим уже этого неприятного господина в прошедшем времени текста, хотя что-то мне подсказывает, какое-то шестое чувство, что мы еще его встретим сегодня, встретим тут, пусть и в быстро захлопнувшихся скобках.
Вернемся уже к теме хлеба.
Хлеб – это ведь дар Божий. Через серьезный труд полученный. Стол – это ладонь жизни. Вот она тебе и протягивает самое главное, что у этой ладони есть, – хлеб.
Не доедай за другим человеком хлеб – лишишь его, этого человека, удачи. И свой кусок никому доедать не давай – упустишь счастье свое. Силы своей лишишься.
Тут прочел, что раньше в крестьянских домах даже нельзя было оставить кусок хлеба на столе, иначе похудеешь – «он тебя есть будет». Или еще страшнее: станет гоняться за тобой на том свете. А если хлеб на пол упадет, надо поднять, поцеловать и потом только съесть. И тогда хлеб простит тебя.
Уже если говорить не про русский фольклор, то мы помним из андерсеновской сказки про девочку, которая наступила однажды на хлеб. Лучше б она этого не делала.
Напомню сюжет. Хозяйка дома, где Инга служила, настоятельно рекомендовала той почаще проведывать родителей. А девочка все откладывала. Но однажды, когда такое невнимание к отцу с матерью перешло уже все возможные рамки приличий, девочку просто приказом отослали проведать семью. И дали ей буханку хлеба, чтобы она им отнесла, как гостинчик. Вот Инга и пошла. Но по пути ей встретилась такая большая лужа, что, чтобы перейти через нее, не запачкав свои новые нарядные башмаки, девочка решила бросить хлеб в грязь и потом наступить на него. (Обещанный Передонов машет глупой девочке из своего фрагмента нашего сегодняшнего разговора.)
Я думаю, с этого места сюжета мы все уже всё вспомнили. Как только девочка наступила на хлеб, она сразу начала погружаться в землю и потом попала в царство болотницы, тётке леших. Ну а потом и спустилась уже в окончательный ад, где превратилась в живое изваяние, вросшее ногами в хлеб и терзаемое голодом и мухами (мухи-то откуда под землей взялись?), не способное пошевелиться. (Вот же добрый дедушка Андерсен.)
И долго-долго так она находилась под землей, слушая, как люди на поверхности говорят и говорят о её грехе. И только когда она искренне осознала свой проступок, и её сердце наполнилось состраданием, только тогда она превратилась в маленькую птичку, которая вылетела из ада и стала собирать крошки, чтобы накормить ими других птиц.
Иными словами, Андерсен из своей сказки живой девочку не выпускает, домой к родителям или к барыне обратно не отправляет. Чирикай себе, Инга, корми других птиц. Я всегда говорил, что датский сказочник совсем не прост: там темнота и печаль у него в сказках так очевидно и страшно шевелятся.
Но и это наказание однажды кончилось.
«– Вон летит морская ласточка! – сказали дети, увидав белую птичку. Птичка то ныряла в волны, то взвивалась навстречу солнечным лучам, и вдруг исчезла в этом сиянии. Никто не видал, куда она делась. – Она улетела на солнышко! – сказали дети».
То есть она улетела в рай. Будем, по крайней мере, на это надеяться. И свою вину перед хлебом окончательно искупила.
Кстати, у Владимира Нарбута тоже есть одно немного странное стихотворение про хлеб. Я дам только фрагмент, будет желание и время, найдите продолжение.
Отфыркиваясь по-телячьи
Слепой пузырчатой ноздрей,
Сопит, одышкою горячий,
Чванливый хлебный домострой.
Толчется в кадке (баба бабой),
Сырые бухнут телеса,
Пока в утоме сладкой, слабой
Тяжелый гриб не поднялся.
И вышлепнутый на лопату,
Залакированный водой,
В сиянье зоба, сам зобатый
С капустной прется бородой.
И, в голубое серой грудой
Мозгов вползя, сквози, дрожи,
Чтоб гаснущей рудой полудой
Стянуть желудочные ржи;
Чтоб затхлым запахом соломы,
Перепелами пропотев,
На каткий стол под нож знакомый
Переселиться в слепоте.
Лишь челюсть, комкая, расскажет
Утробе, смоченной слюной,
О том, как скоро снова пажить
На стебель выплеснет зерно.
Тут прямо какое-то раблезианское действие совершается. Что хотел сказать Нарбут? Почему написал такой тревожный текст? Бог весть. Но действительно интересно: почему многое, что связано с хлебом, в сказках и стихотворениях становится чуть-чуть мистическим?
Да и в реальной жизни, ничуть не мистической.
Вот, например, раньше в деревнях разрезал хлеб и распределял его между едоками всегда именно мужчина, а заквашивала тесто и выпекала хлеб всегда женщина. Потому что хлеб всему голова, а глава дома мужчина? И потому что с тестом возиться – это вековая забота только женщины? А мужик так тесто не уговорит, не понежит?
Но самое интересное, что оказывается, сажать в печь хлеб надо было всегда в молчании. А пока он в печи, нельзя было ни браниться, ни ссориться, даже не разрешалось разговаривать. И даже пол нельзя было подмести.
А дело в том, что хлеб — это живое существо, а живое существо может испугаться или обидеться, умеет реагировать на крики, на громкий разговор, может позволить себе закапризничать – например, сгореть или не пропечься. А уж то, что хлеб на всей стадиях приготовления крестили и сами крестились, даже и говорить не стоит. Муку и ту перед тем, как начать замешивание, часто крестили пальцами.
...Но вот уже всё позади, хлеб румяный из печи на стол вынут, полотенцем накрыт, даже остыть успел. И вот тут-то и приходит черед соли. Она будет поставлена рядом с хлебом или даже в сам хлеб, в его макушечку, и больше они уже расстанутся.
Соль, ведь это не только приправа, соль еще и защита от злых сил.
А иногда и с врагом помирит.
Даже в «Домострое» было давным-давно сказано: «...А еще недруга напоити и накормити хлебом и солью, ино вместо вражды дружба. Воспоминай сыну великое Божие милосердие к нам и заступление».
У Юрия Левитанского тоже одно несколько необычное стихотворение, где упоминается соль (как вы уже заметили, всё что связано с сегодняшней темой, темой хлеб-соли, всё в стихах принимает чуть-чуть причудливое воплощение). Там у Левитанского прям какой-то сказочный карнавал начинается. Даже французский писатель Марсель Пруст вдруг в середину стихотворения впрыгивает.
Окрошка вышла замуж за кисель.
Кастрюлю в жены взял чревоугодник.
А заяц только сел на карусель,
как тут же застрелил его охотник.
Охотник, был он малый не отсель,
к тому же – бонвиван и второгодник.
Марсель Марсо писал о нем в Марсель
Марселю Прусту: «Плут и греховодник!»
Известно всем, что черное бело
и нужен бас, чтоб сочинить побаску.
Но заяц ест охотничью колбаску
охотней, чем толченое стекло.
Не надо прятать соль на антресоли:
не в соли – соль, когда в ней нету соли!
Трудно тут с Левитанским спорить.
Поэтому пойдемте-ка каждый на свою кухню, отломим от черного хлеба горбушку или корочку, посолим ее (хотя врачи последнее время мне соль не рекомендуют) и съедим всё это в честь нашей неразлучной парочки.
Потому что хлеб, как известно, всему голова. А без соли вообще не жизнь, а чистое диетическое мучение.
Помните, как в фильме «Любовь и голуби»?
Раиса Захаровна: «Соль вообще белый яд. Хлеб отрава».
А Кузякин ей: «Я бы сейчас горбушечкой бы отравился».
Ну и дальнейшее мы тоже отлично помним. Не задалась любовная жизнь Кузякина с Раисой Захаровной.
А нечего наши хлеб-соль обижать.
О, точно. Хлеб-соль. Как же тут хлеб без соли обойдется. Они же всегда в фольклоре вместе, как сладкая парочка, точнее, пресная и соленая.
Хлеб как самый позитивно окрашенный символ жизни и довольства (ни щи, ни каша, ни тем более мясо не могут с ним соперничать) встречается в присказках, пословицах и поговорках очень и очень часто. При этом, как правило, соседствуя в одном предложении с Богом, солнцем, самой землей, и вообще, кажется, не имеет семантически негативных оттенков. По крайней мере, я не могу вспомнить ничего подобного.
Будет день – будет и хлеб. Пот на спине, так и хлеб на столе. Горькая работа, зато сладок хлеб.
Хлеб
Положил в котомку
сыр, печенье,
Положил для роскоши миндаль.
Хлеб не взял.
Ведь это же мученье
Волочиться с ним в такую даль! –
Все же бабка
сунула краюху!
Все на свете зная наперед,
Так сказала:
– Слушайся старуху!
Хлеб, родимый, сам себя несет…
(Николай Рубцов, 1964 год)
Хлеб – это посредник. Посредник между человеком и Богом, между живыми и мертвыми, между молодыми и старыми. Хлеб – это смысл, это достаток, это целостность, в конце концов.
Есть не очень известное стихотворение Бориса Пастернака. Оно так и называется – «Хлеб».
Ты выводы копишь полвека,
Но их не заносишь в тетрадь,
И если ты сам не калека,
Ты должен был что-то понять.
Ты понял блаженство занятий,
Удачи закон и секрет.
Ты понял, что праздность проклятье
И счастья без подвига нет.
Что ждет алтарей, откровений,
Героев и богатырей
Дремучее царство растений,
Могучее царство зверей.
Что первым таким откровеньем
Остался в сцепленьи судеб
Прапращуром в дар поколеньям
Взращенный столетьями хлеб.
Мы еще вернемся к этому стихотворению, но сперва после этой строфы прервемся.
Я никогда об этом не знал, но некоторые источники утверждают, что у славян хлеб парадоксальным образом связан не только с идеей жизни, но и имеет некоторую связь с миром умерших. Как будто бы считалось (уж не знаю, повторюсь, правда это или нет), что ушедшие люди, как духи, участвуют в выпечке хлеба, получая от него свою законную долю в виде горячего пара или даже какой-то выделенной для них части: то ли горбушку им надо отдать, то ли просто крошки. Даже если это поздняя придумка, все равно очень красивая идея.
Что поле во ржи и пшенице
Не только зовет к молотьбе,
Но некогда эту страницу
Твой предок вписал о тебе.
Что это и есть его слово,
Его небывалый почин
Средь круговращенья земного,
Рождений, скорбей и кончин.
Это обещанное окончание стихотворения Бориса Пастернака. Не об этой ли связи между живыми и ушедшими он тоже тут говорит?
...У западных и восточных славян полагалось, чтобы каравай или буханка хлеба лежала всегда на переднем углу стола. В этом просматривается некоторая сакральность самого хлеба. Он почти как икона – только икона в красном углу, а хлеб во главе стола, на самом видном месте.
«Хлеб – батюшка, земля – матушка».
Как ни крути, но получается, что человек – дитя одновременно и хлеба, и земли. По крайне мере так из пословицы следует.
Хлеб
Трудно родится хлеб.
Трудно хлеб достаётся.
Тот, кто душою слеп,
Может быть, усмехнётся.
И похохмит над тем,
Как я, с достатком в доме,
Хлеб суеверно ем,
Крошки собрав в ладони.
Это живёт во мне
Память о той войне…
Горькие времена!
Худенький мальчик, где ж ты?
В сутки – лишь горсть зерна,
Триста граммов надежды.
Бабушка нам пекла
Хлеб из скупой мучицы.
Жизнь,
Что давно прошла,
В сердце моё стучится.
Хлеб нас от смерти спас.
Он и сейчас бессмертен…
Всё настоящее в нас
Этою мерой мерьте.
(Андрей Дементьев)
То есть, смотрите, в этом тексте хлеб уже стал бессмертным. А кто у нас бессмертен, если додумать мысль до конца? Бог бессмертен, идея может быть бессмертной, идеал, смысл.
И вот лежит хлеб в деревенском доме (это сейчас мы его прячем в хлебницу, заворачиваем в пакет) и как бы сообщает миру: здесь есть достаток, тут мы все готовы к приему гостя, но одновременно у нас есть мощный оберег от враждебных сил.
Иногда хлеб вообще клали перед иконами. Сообщая тем самым Господу: «Мы верны тебе».
А если нет хлеба, то тогда в доме печаль, тревога, нищета.
Удивительно, что у декадента Федора Сологуба тоже есть строки про хлеб. Но, как и положено декаденту, он трактует хлеб уже как идею отсутствия.
О, жизнь моя без хлеба,
Зато и без тревог!
Иду. Смеётся небо,
Ликует в небе бог.
Иду в широком поле,
В уныньи тёмных рощ,
На всей на вольной воле,
Хоть бледен я и тощ.
Цветут, благоухают
Кругом цветы в полях,
И тучки тихо тают
На ясных небесах.
Хоть мне ничто не мило,
Всё душу веселит.
Близка моя могила,
Но это не страшит.
Иду. Смеётся небо,
Ликует в небе бог.
О, жизнь моя без хлеба,
Зато и без тревог!
Ох, берегитесь, Федор Кузьмич. Отсюда недалеко и до мелкого беса, которого вы описали в своем одноименном романе.
Там в самом начале первой главы Ардальон Передонов и его сожительница гадят в съемной квартире перед тем, как съехать на новую.
«Плевали на обои, обливали их пивом, пускали в стены и в потолок бумажные стрелы, запачканные на концах маслом, лепили на потолок чертей из жеваного хлеба».
Зря вы так с хлебом, Ардальон Борисович, очень зря, как бы хлеб вас потом не наказал. Кстати, заметим попутно: какое же противное это имя – Ардальон. Тут и медальон пошлый, и ад с вмешавшейся посередине одной буквой «р».
Хотя зря я грешу: немного вычурное имя, но раньше его носили многие славные люди. Просто сейчас звучит совсем дико, да и во времена Сологуба некоторая причудливость тоже, видимо, присутствовала.
Кто-то из филологов считает, что это имя имеет германское происхождение: от древнего слова «ard», что означает «гореть» или «пылать». И поэтому носители его как бы люди «пылающие», «огненные».
А кто-то считает, что в русский язык имя пришло из Испании. «Аrdal», что означает в переводе «часть крыла птицы». Ну тогда тут изящество, полет, бесконечное небо.
Но к Передонову вся эта символическая красота не имеет, конечно, никакого отношения.
Вот еще цитата из этого романа, затрагивающая заодно и основную тему сегодняшнего разговора.
«И я еще ни у кого на хлеб не прошу, а вы знаете, что беден только бес, который хлебца не ест, а как я еще хлебец кушаю и даже с маслицем, я не беден».
Но как же тут неприятен его тон. «Хлебец кушаю», «маслице». Впрочем, это неудивительно – всё к чему прикасается Передовнов, даже словесно, всё пачкается.
«Его чувства были тупы, и сознание его было растлевающим и умертвляющим аппаратом. Все доходящее до его сознания претворялось в мерзость и грязь. В предметах ему бросались в глаза неисправности и радовали его. Когда он проходил мимо прямостоящего и чистого столба, ему хотелось покривить его или испакостить. Он смеялся от радости, когда при нем что-нибудь пачкали. Чисто вымытых гимназистов он презирал и преследовал. Он называл их ласкомойками. Неряхи были для него понятнее. У него не было любимых предметов, как не было любимых людей, – и потому природа могла только в одну сторону действовать на его чувства, только угнетать их. Также и встречи с людьми. Особенно с чужими и незнакомыми, которым нельзя сказать грубость. Быть счастливым для него значило ничего не делать и, замкнувшись от мира, ублажать свою утробу».
(Федор Сологуб «Мелкий бес»)
Однако оставим уже этого неприятного господина в прошедшем времени текста, хотя что-то мне подсказывает, какое-то шестое чувство, что мы еще его встретим сегодня, встретим тут, пусть и в быстро захлопнувшихся скобках.
Вернемся уже к теме хлеба.
Хлеб – это ведь дар Божий. Через серьезный труд полученный. Стол – это ладонь жизни. Вот она тебе и протягивает самое главное, что у этой ладони есть, – хлеб.
Не доедай за другим человеком хлеб – лишишь его, этого человека, удачи. И свой кусок никому доедать не давай – упустишь счастье свое. Силы своей лишишься.
Тут прочел, что раньше в крестьянских домах даже нельзя было оставить кусок хлеба на столе, иначе похудеешь – «он тебя есть будет». Или еще страшнее: станет гоняться за тобой на том свете. А если хлеб на пол упадет, надо поднять, поцеловать и потом только съесть. И тогда хлеб простит тебя.
Уже если говорить не про русский фольклор, то мы помним из андерсеновской сказки про девочку, которая наступила однажды на хлеб. Лучше б она этого не делала.
Напомню сюжет. Хозяйка дома, где Инга служила, настоятельно рекомендовала той почаще проведывать родителей. А девочка все откладывала. Но однажды, когда такое невнимание к отцу с матерью перешло уже все возможные рамки приличий, девочку просто приказом отослали проведать семью. И дали ей буханку хлеба, чтобы она им отнесла, как гостинчик. Вот Инга и пошла. Но по пути ей встретилась такая большая лужа, что, чтобы перейти через нее, не запачкав свои новые нарядные башмаки, девочка решила бросить хлеб в грязь и потом наступить на него. (Обещанный Передонов машет глупой девочке из своего фрагмента нашего сегодняшнего разговора.)
Я думаю, с этого места сюжета мы все уже всё вспомнили. Как только девочка наступила на хлеб, она сразу начала погружаться в землю и потом попала в царство болотницы, тётке леших. Ну а потом и спустилась уже в окончательный ад, где превратилась в живое изваяние, вросшее ногами в хлеб и терзаемое голодом и мухами (мухи-то откуда под землей взялись?), не способное пошевелиться. (Вот же добрый дедушка Андерсен.)
И долго-долго так она находилась под землей, слушая, как люди на поверхности говорят и говорят о её грехе. И только когда она искренне осознала свой проступок, и её сердце наполнилось состраданием, только тогда она превратилась в маленькую птичку, которая вылетела из ада и стала собирать крошки, чтобы накормить ими других птиц.
Иными словами, Андерсен из своей сказки живой девочку не выпускает, домой к родителям или к барыне обратно не отправляет. Чирикай себе, Инга, корми других птиц. Я всегда говорил, что датский сказочник совсем не прост: там темнота и печаль у него в сказках так очевидно и страшно шевелятся.
Но и это наказание однажды кончилось.
«– Вон летит морская ласточка! – сказали дети, увидав белую птичку. Птичка то ныряла в волны, то взвивалась навстречу солнечным лучам, и вдруг исчезла в этом сиянии. Никто не видал, куда она делась. – Она улетела на солнышко! – сказали дети».
То есть она улетела в рай. Будем, по крайней мере, на это надеяться. И свою вину перед хлебом окончательно искупила.
Кстати, у Владимира Нарбута тоже есть одно немного странное стихотворение про хлеб. Я дам только фрагмент, будет желание и время, найдите продолжение.
Отфыркиваясь по-телячьи
Слепой пузырчатой ноздрей,
Сопит, одышкою горячий,
Чванливый хлебный домострой.
Толчется в кадке (баба бабой),
Сырые бухнут телеса,
Пока в утоме сладкой, слабой
Тяжелый гриб не поднялся.
И вышлепнутый на лопату,
Залакированный водой,
В сиянье зоба, сам зобатый
С капустной прется бородой.
И, в голубое серой грудой
Мозгов вползя, сквози, дрожи,
Чтоб гаснущей рудой полудой
Стянуть желудочные ржи;
Чтоб затхлым запахом соломы,
Перепелами пропотев,
На каткий стол под нож знакомый
Переселиться в слепоте.
Лишь челюсть, комкая, расскажет
Утробе, смоченной слюной,
О том, как скоро снова пажить
На стебель выплеснет зерно.
Тут прямо какое-то раблезианское действие совершается. Что хотел сказать Нарбут? Почему написал такой тревожный текст? Бог весть. Но действительно интересно: почему многое, что связано с хлебом, в сказках и стихотворениях становится чуть-чуть мистическим?
Да и в реальной жизни, ничуть не мистической.
Вот, например, раньше в деревнях разрезал хлеб и распределял его между едоками всегда именно мужчина, а заквашивала тесто и выпекала хлеб всегда женщина. Потому что хлеб всему голова, а глава дома мужчина? И потому что с тестом возиться – это вековая забота только женщины? А мужик так тесто не уговорит, не понежит?
Но самое интересное, что оказывается, сажать в печь хлеб надо было всегда в молчании. А пока он в печи, нельзя было ни браниться, ни ссориться, даже не разрешалось разговаривать. И даже пол нельзя было подмести.
А дело в том, что хлеб — это живое существо, а живое существо может испугаться или обидеться, умеет реагировать на крики, на громкий разговор, может позволить себе закапризничать – например, сгореть или не пропечься. А уж то, что хлеб на всей стадиях приготовления крестили и сами крестились, даже и говорить не стоит. Муку и ту перед тем, как начать замешивание, часто крестили пальцами.
...Но вот уже всё позади, хлеб румяный из печи на стол вынут, полотенцем накрыт, даже остыть успел. И вот тут-то и приходит черед соли. Она будет поставлена рядом с хлебом или даже в сам хлеб, в его макушечку, и больше они уже расстанутся.
Соль, ведь это не только приправа, соль еще и защита от злых сил.
А иногда и с врагом помирит.
Даже в «Домострое» было давным-давно сказано: «...А еще недруга напоити и накормити хлебом и солью, ино вместо вражды дружба. Воспоминай сыну великое Божие милосердие к нам и заступление».
У Юрия Левитанского тоже одно несколько необычное стихотворение, где упоминается соль (как вы уже заметили, всё что связано с сегодняшней темой, темой хлеб-соли, всё в стихах принимает чуть-чуть причудливое воплощение). Там у Левитанского прям какой-то сказочный карнавал начинается. Даже французский писатель Марсель Пруст вдруг в середину стихотворения впрыгивает.
Окрошка вышла замуж за кисель.
Кастрюлю в жены взял чревоугодник.
А заяц только сел на карусель,
как тут же застрелил его охотник.
Охотник, был он малый не отсель,
к тому же – бонвиван и второгодник.
Марсель Марсо писал о нем в Марсель
Марселю Прусту: «Плут и греховодник!»
Известно всем, что черное бело
и нужен бас, чтоб сочинить побаску.
Но заяц ест охотничью колбаску
охотней, чем толченое стекло.
Не надо прятать соль на антресоли:
не в соли – соль, когда в ней нету соли!
Трудно тут с Левитанским спорить.
Поэтому пойдемте-ка каждый на свою кухню, отломим от черного хлеба горбушку или корочку, посолим ее (хотя врачи последнее время мне соль не рекомендуют) и съедим всё это в честь нашей неразлучной парочки.
Потому что хлеб, как известно, всему голова. А без соли вообще не жизнь, а чистое диетическое мучение.
Помните, как в фильме «Любовь и голуби»?
Раиса Захаровна: «Соль вообще белый яд. Хлеб отрава».
А Кузякин ей: «Я бы сейчас горбушечкой бы отравился».
Ну и дальнейшее мы тоже отлично помним. Не задалась любовная жизнь Кузякина с Раисой Захаровной.
А нечего наши хлеб-соль обижать.