«Как часто от короткого слова "да" зависит счастье всей жизни. И часто, слишком часто, такое же короткое "нет" влечет за собой страшное горе».
Уверен, что вы не определите, откуда цитата, хотя, возможно, читали эту книгу. Я точно читал. Но вот тоже не определил источник.
Это Майн Рид, «Всадник без головы».
«Время, конечно, – хороший целитель для сердца, не получившего ответа в любви, а разлука помогает еще больше. Но ни время, ни разлука не могут заглушить тоски о потерянном друге или же успокоить сердце, не знавшее счастливой любви».
Это оттуда же.
...Вообще удивительная судьба. В дореволюционной России, а потом и в Советском Союзе книги Майн Рида пользовались огромной популярностью. И это притом, что на своей родине, в Англии, да и в той же Америке, писатель был и тогда, да и теперь основательно подзабыт.
Самая большая слава выпала в СССР роману Майн Рида «Всадник без головы».
Но и не в Советском Союзе. Вот Владимир Набоков пишет:
«Мне двадцать два года, а моей музе – двенадцать. Десяти лет, помнится, я перевёл с английского на французский, в невероятных александрийских стихах, роман Майнрида (именно в таком написании) "Всадник без головы"».
К сожалению, перевод не сохранился.
Набоков пишет: «Владея английским с колыбельных дней, я мог наслаждаться "Безглавым Всадником" (перевожу точно) в несокращенном и довольно многословном оригинале. Двое друзей обмениваются одеждами, шляпами, конями, и злодей ошибается жертвой – вот главный завиток сложной фабулы. Бывшее у меня издание (вероятно, лондонское) осталось стоять на полке памяти в виде пухлой книги в красном коленкоровом переплете, с водянисто-серой заглавной картинкой, глянец которой был сначала подернут дымкой папиросной бумаги, предохранявшей ее от неизвестных посягательств. Я помню постепенную гибель этого защитного листика, который сперва начал складываться неправильно, по уродливой диагонали, а затем изорвался; самую же картинку, как бы выгоревшую от солнца жаркого отроческого воображения, я вспомнить не могу: верно на ней изображался несчастный брат Луизы Пойндекстер, два-три койота, кактусы, колючий мескит…».
Но в стихах «Безглавый всадник» (если на минуту сохранить набоковскую транскрипцию) сквозит:
В той чаще, где тысяча ягод
краснели, как точки огня,
мы двое играли; он на год,
лишь на год был старше меня.
Игру нам виденья внушали
из пестрых, воинственных книг,
и сказочно сосны шуршали,
и мир был душист и велик.
Мы выросли… Годы настали
борьбы, и позора, и мук.
Однажды мне тихо сказали:
«Убит он, веселый твой друг…»
Хоть проще все было, суровей,
играл он все в ту же игру.
Мне помнится: каплями крови
краснела брусника в бору.
Но самое удивительное открытие – оказывается, в возрасте 13 лет Михаил Пришвин, еще маленьким гимназистом, под влиянием приключенческого романа Майн Рида «Всадник без головы» решается на побег из дома. Вот оно, влияние классики.
Проникнувшись духом книги, Пришвин вместе с товарищами планирует отправиться в путешествие, чтоб стать похожим на героев романа.
Куда? В Америку? В Орловскую губернию?
Уедем, бросим край докучный
И каменные города,
Где Вам и холодно, и скучно,
И даже страшно иногда.
Нежней цветы и звезды ярче
В стране, где светит Южный Крест,
В стране богатой, словно ларчик
Для очарованных невест.
Мы дом построим выше ели,
Мы камнем выложим углы
И красным деревом панели,
А палисандровым полы.
И средь разбросанных тропинок
В огромном розовом саду
Мерцанье будет пестрых спинок
Жуков, похожих на звезду.
Уедем! Разве вам не надо
В тот час, как солнце поднялось,
Услышать страшные баллады,
Рассказы абиссинских роз:
О древних сказочных царицах,
О львах в короне из цветов,
О черных ангелах, о птицах,
Что гнезда вьют средь облаков.
Найдем мы старого араба,
Читающего нараспев
Стих про Рустема и Зораба
Или про занзибарских дев.
Когда же нам наскучат сказки,
Двенадцать стройных негритят
Закружатся пред нами в пляске
И отдохнуть не захотят.
И будут приезжать к нам в гости,
Когда весной пойдут дожди,
В уборах из слоновой кости
Великолепные вожди.
В горах, где весело, где ветры
Кричат, рубить я стану лес,
Смолою пахнущие кедры,
Платан, встающий до небес.
Я буду изменять движенье
Рек, льющихся по крутизне,
Указывая им служенье,
Угодное отныне мне.
А Вы, Вы будете с цветами,
И я Вам подарю газель
С такими нежными глазами,
Что кажется, поет свирель;
Иль птицу райскую, что краше
И огненных зарниц, и роз,
Порхать над темно-русой Вашей
Чудесной шапочкой волос.
Когда же Смерть, грустя немного,
Скользя по роковой меже,
Войдет и станет у порога, –
Мы скажем смерти: «Как, уже?»
И, не тоскуя, не мечтая,
Пойдем в высокий Божий рай,
С улыбкой ясной узнавая
Повсюду нам знакомый край.
(Николай Гумилев)
Пришвин с тремя друзьями из Елецкой гимназии в 1885 году совершает свое первое путешествие – побег, как он говорил потом, «в край непуганых птиц».
Вы уже, надеюсь, догадались? Через двое суток их догнали и вернули в гимназию. (Бедные родители, даже не хочется представлять, что они пережили.) Но судьба есть судьба: это был поворот.
Потом Пришвин вспомнит, как его учитель географии (на секундочку: это был писатель Розанов; у вас был учителем Василий Розанов?) задал нарисовать границы Америки.
И вдруг «когда рисовал и заучивал названия, вдруг такие же названия пришли из "Всадника без головы". Вышел к доске. И не серьезно, а из озорства стал рассказывать про Америку какую-то смесь Майн Рида и учебника. "Ты молодец, будешь знаменитым путешественником". И поставил пять».
Через двадцать лет Пришвин действительно предпримет настоящее путешествие. Но не в Америку. На Север. Путевой дневник стал первой книгой начинающего писателя. Вы уже догадались, как она называлась? Да. «В краю непуганых птиц».
«И опять я задаю себе тот же вопрос: как характеризовать маленький городок в северном углу Онежского озера – Повенец? Я помню постоянный звук колокольчиков: это бродили коровы по улицам городка. Звук этих колокольчиков мне объясняет все. Повенчан, так же как и петрозаводцев, я не хочу этим обидеть; не их вина в том, что старинное, существовавшее еще в XVI веке, селение Повенцы потом было названо городом Повенцом. Если же считать его селением, то в присутствии коров на улицах нет ничего удивительного. И в самом деле, коренные жители этого "города" занимаются до сих пор земледелием; тут же за деревянными домиками и начинаются их поля. Другая, "лучшая" часть населения, в лучших домах – чиновники. Вот и все, что я могу сказать о Повенце».
(Пришвин «В краю непуганых птиц».)
Путешествие есть всегда новые двери, новая реальность. В пути открываются чудеса.
...Ну а теперь неожиданный поворот.
Я никогда об этом не знал, даже не мог себе представить. Александр Блок, оказывается, использовал велосипед.
Где Блок, а где этот механизм: велосипед? Он даже как слово звучит смешно.
Но согласно туманным воспоминаниям, поэт как минимум однажды самостоятельно развозил тираж после революции переиздание своей книги «Соловьиный сад» по книжным магазинам Литейного проспекта в Санкт-Петербурге, пристроив мешок с книгами за спину. В мемуарной литературе также упоминается, что Блок ездил на велосипеде.
То, что ездил на велосипеде, – представить могу. Что сам развозил книги – нет.
Но пока вот о чем.
...Всегда было интересно, а на что, собственно, Блок жил?
Как-то об этом никогда не думаешь: небожитель, символист, Незнакомка и все остальное. Но, оказалось, что с 1905 года Александр Блок начинает зарабатывать самостоятельно. И, кстати, очень неплохо. Первый гонорар он получает от редактора издательства «Гриф» Соколова. Соколов ему платит за 15 стихотворений и за первый сборник стихов «Стихи о Прекрасной Даме» – 50 рублей.
Смотрим в интернет.
«50 рублей в 1905 году – это значительная сумма, обеспеченная золотом (1 рубль = 0,77 г чистого золота). В ценах того времени это соответствовало примерно 2-3 месячным зарплатам квалифицированного рабочего (около 20-25 руб. в месяц) или стоимости одной-двух породистых лошадей. В пересчете на современные деньги покупательная способность такой суммы составляет десятки тысяч рублей».
Ну, честно говоря, «десятки тысяч рублей» — это немного. Хотелось бы узнать подробней.
Но, видимо, Блоку хватает.
Читаем, из письма матери, 1907 год: «Сейчас ушел приходивший второй раз редактор нового журнальчика "Луч", который кланяется чуть ли не в пояс, говорит на каждую фразу "спасибо" и оставляет денежные авансы. За "Балаганчик" только в Москве... я получил 72 р. 6 коп. (за четыре спектакля собрали около 5500 р.). Так что денежные дела благополучны, хотя "Золотое руно" до сих пор не посылает гонорара».
А уже через год Блок пишет матери: «Денег опять довольно много, сейчас лежит рублей 250 уже в столе».
И вот тут опять возникает тема велосипеда. В том же году он сговаривается я со своим другом Евгением Ивановым насчет дорогой покупки: «Ах да, велосипед Dux очень хочу купить, но вот что: не могу заплатить 1 октября 40 рублей. Если бы можно было назначить первый взнос не позже 15-го, то куплю непременно. А по приезде сразу денег не будет: все уже пропито. Как хорошо не пить ни капли – все совсем по-новому. Хотя признаюсь, что иногда не прочь».
Однако деньги на велосипед находятся. И потом Блок часто предпринимает велосипедные прогулки по окрестностям Санкт-Петербурга в компании того же Иванова.
Не могу представить Блока на велосипеде. На «конке» – могу.
На островах
Вновь оснежённые колонны,
Елагин мост и два огня.
И голос женщины влюбленный.
И хруст песка и храп коня.
Две тени, слитых в поцелуе,
Летят у полости саней.
Но не таясь и не ревнуя,
Я с этой новой – с пленной – с ней.
Да, есть печальная услада
В том, что любовь пройдет, как снег.
О, разве, разве клясться надо
В старинной верности навек?
Нет, я не первую ласкаю
И в строгой четкости моей
Уже в покорность не играю
И царств не требую у ней.
Нет, с постоянством геометра
Я числю каждый раз без слов
Мосты, часовню, резкость ветра,
Безлюдность низких островов.
Я чту обряд: легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить,
И мчаться в снег и темноту.
И помнить узкие ботинки,
Влюбляясь в хладные меха…
Ведь грудь моя на поединке
Не встретит шпаги жениха…
Ведь со свечой в тревоге давней
Ее не ждет у двери мать…
Ведь бедный муж за плотной ставней
Ее не станет ревновать…
Чем ночь прошедшая сияла,
Чем настоящая зовет,
Всё только – продолженье бала,
Из света в сумрак переход…
(22 ноября 1909 год)
...Кстати, со временем, когда Блок стал популярным, он смог сам устанавливать ставку гонорара.
В ноябре 1915 года Блок пишет редактору газеты «Русское слово» Федору Благову: «Лучшее, что у меня есть сейчас, – небольшая поэма "Соловьиный сад", я работал над ней почти два года, но ее еще надо отделать в мелочах и переписать. Если вас не смутит то, что поэма совсем не касается злобы дня, что размер ее – 148 стихов (разделенные на семь глав) и что я хотел бы получить за нее 300 рублей, – то позвольте предложить ее Вам для рождественского номера "Русского слова"».
Учитывая, что поэма была опубликована в рождественском номере, мы понимаем, что Благов принял условия Блока.
Путь знакомый и прежде недлинный
В это утро кремнист и тяжел.
Я вступаю на берег пустынный,
Где остался мой дом и осёл.
Или я заблудился в тумане?
Или кто-нибудь шутит со мной?
Нет, я помню камней очертанье,
Тощий куст и скалу над водой…
Где же дом? – И скользящей ногою
Спотыкаюсь о брошенный лом,
Тяжкий, ржавый, под чёрной скалою
Затянувшийся мокрым песком…
Размахнувшись движеньем знакомым
(Или всё ещё это во сне?),
Я ударил заржавленным ломом
По слоистому камню на дне…
И оттуда, где серые спруты
Покачнулись в лазурной щели,
Закарабкался краб всполохнутый
И присел на песчаной мели.
Я подвинулся, – он приподнялся,
Широко разевая клешни,
Но сейчас же с другим повстречался,
Подрались и пропали они…
А с тропинки, протоптанной мною,
Там, где хижина прежде была,
Стал спускаться рабочий с киркою,
Погоняя чужого осла.
(А. Блок)
А уже издатель Пашуканис за полное собрание стихотворений Блока обещал выплатить поэту 3375 рублей, хотя частями. С другой стороны, к маю 1917 года Блок успел получить более половины этой суммы, которая из-за бешеной инфляции на глазах превращалась из гигантской в пыль.
Ну а теперь опять к велосипеду. Не развозил сам Блок никакие свои экземпляры.
Вот его издатель, Алянский, пишет: «Через две недели три тысячи экземпляров поэмы "Соловьиный сад" были готовы. Я нагрузил мешок книгами, пристроил его за спину, уселся на велосипед и развез тираж "Соловьиного сада" по книжным магазинам Литейного проспекта. А еще неделю спустя расплатился с типографией. Наступил щекотливый момент – надо было рассчитаться с автором. Блок долго отказывался от гонорара и, наконец, назвал ничтожную сумму. После долгих споров мы помирились на том, что чистую прибыль поделим поровну. Сумма получилась небольшая, но этим заработком я гордился».
Но вообще времена были трудные.
Однажды знакомая позвала Блока в день получения гонорара и воскликнула, что приготовила сюрприз. Чай. Самый настоящий чай, довоенного образца. Фирмы «Высоцкий и сыновья». Всего только двадцать тысяч на керенки. Отдавала себе в убыток. Только для Блока.
Блок был очень доволен этой удачной покупкой.
Но потом, дома, когда он распечатывал упаковку, то сперва обнаружил под ней вторую. А потом и третью. Я думаю, вы уже догадались. Когда вся обертка была снята, то выяснилось, что чаю хватит от силы на одну заварку.
Когда Блок высказал знакомой свое недовольство, она ответила: «Ай, ай, Александр Александрович! Такой ученый человек, и такой еще ребенок. Надо было смотреть, что покупаешь. Мыслимо ли это дело, чтобы настоящий чай продавался за двадцать тысяч осьмушка, когда ему на рынке твердая цена сто тысяч? Что же я, по-вашему, враг своему делу?»
Потом были про эту знакомую написаны стихи:
Нет, клянусь, довольно Роза
Истощала кошелек!
Верь, безумный, он – не проза,
Свыше данный нам паек.
Ну а потом выходят «Двенадцать». Сперва в газете партии левых эсеров «Знамя труда», потом, осенью того же года, в «Алконосте».
Сперва тиражом 300 экземпляров (какая-то мелочь). Потом успех – и вот книга допечатана массовым тиражом 10 тыс. экземпляров.
Публикацию в газете левых эсеров Блоку не забудут. Когда окончательно ликвидировали эту партию, в феврале 1919 года поэт три дня просидит под арестом в здании Петроградской ЧК.
Его дневник вообще фиксирует все ужасы и неудобства:
29 июня 1918 года: «Неудачный день. Украли деньги из кармана». 21 июля: «Хлеба нет с Пасхи. Не сеют (съели). Красноармейцы говорят, что то, что есть, будут делить (но нет почти ничего). Едят тухлую капусту и тухлую соленую рыбу». 21 августа: «Как безвыходно все. Бросить бы все, продать, уехать далеко — на солнце, и жить совершенно иначе». 1919 год. 20 августа: «Матросы угрожают занять квартиру». 15 сентября: «В Смольный к Ионову (письмо о квартире). Письмо Зиновьеву; его резолюция: "Прошу оставить квартиру Ал. Блока и не вселять никого"»... 16 сентября: «Вечером пришел матрос с подругой, смотрел "12" и решил освободить квартиру». 1920 год. 18 февраля: «Переноска мебели. Матрос приходил с женой смотреть». 23 февраля: «Переезжаем... Ночевали на новой квартире».
В общем, Блока выселили.
На новой квартире Блока однажды навестил писатель Павел Сухотин: «Я попал в уплотненную квартиру Блока, за маленький стол с самоваром, черным хлебом, маслом и большой грудой папирос, которыми особенно старательно угощал меня Александр Александрович, говоря:
– Курите, курите, у меня их очень много, теперь я продаю книги, и вот, видите, и масло и папиросы. Я утешаюсь тем, что многое в наших библиотеках было лишним и заводилось так себе – по традиции.
И сказал он это без всякого раздражения или злобы, а тоже почти весело».
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер –
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком – ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит – ах, бедняжка!
От здания к зданию
Протянут канат.
На канате – плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию!»
Старушка убивается – плачет,
Никак не поймет, что значит,
На что такой плакат,
Такой огромный лоскут?
Сколько бы вышло портянок для ребят,
А всякий – раздет, разут…
Старушка, как курица,
Кой-как перемотнулась через сугроб.
– Ох, Матушка-Заступница!
– Ох, большевики загонят в гроб!
Ветер хлесткий!
Не отстает и мороз!
И буржуй на перекрестке
В воротник упрятал нос.
А это кто? – Длинные волосы
И говорит вполголоса:
– Предатели!
– Погибла Россия!
Должно быть, писатель –
Вития…
А вон и долгополый –
Сторонкой – за сугроб…
Что́ нынче невеселый,
Товарищ поп?
Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?..
Вон барыня в каракуле
К другой подвернулась:
– Ужь мы плакали, плакали…
Поскользнулась
И – бац – растянулась!
Ай, ай!
Тяни, подымай!
(А. Блок, «Двенадцать»)
И хотя Блок всегда притворялся перед гостями, но семье все время не хватало еды. Из воспоминаний Любови Блок: «Полетело на рынок содержимое моих пяти сундуков актрисьего гардероба! В борьбе за "хлеб насущный" в буквальном смысле слова, так как Блок очень плохо переносил отсутствие именно хлеба, наиболее трудно добываемого в то время продукта. Я не умею долго горевать и органически стремлюсь выпирать из души все тягостное. Если сердце сжималось от ужаса, как перед каким-то концом, когда я вырвала из тщательно подобранной коллекции старинных платков и шалей первый, то следующие упорхнули уже мелкой пташечкой. За ними – нитка жемчуга, которую я обожала, и все, и все, и все...».
Я был в квартире Блока. Теперь уже не понимаю, в какой. Настоящей или той, что была после выселения. Нет, в прямом смысле Блока не выселяли из дома на улице Декабристов (бывшей Офицерской), 57, но жертвой политики «уплотнения» после революции он стал.
Вот история его передислокаций внутри этого легендарного дома в последние годы его жизни:
Квартира №21 (1912–1920): Блок с женой Любовью Дмитриевной занимали просторную квартиру на 4-м этаже. Здесь были написаны поэма «Двенадцать» и цикл «Кармен».
Вынужденный переезд (1920): В ходе послереволюционного «уплотнения» жилья поэту предложили либо разделить квартиру с чужими людьми, либо переехать в помещение поменьше. Чтобы избежать подселения, в феврале 1920 года Блоки перебрались в квартиру №23 на втором этаже того же дома.
Ну и последний адрес: В квартире №23 поэт прожил до своей смерти 7 августа 1921 года. Его мать, Александра Андреевна, также жила в этом доме в квартире №2.
Блоку всегда нравилось то, что не рекомендуют врачи. Ему нравился крепкий чай, нравилось вино, нравилось острое.
Писал в 1911 году: «...шампанское, устрицы, вдохновения, скука; не жалуюсь, но и не доволен».
Писал в 1912 году: «Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством».
Развлекал жену: «Вечером принес Любе, которая сидит дома в уюте, горлышко побаливает, шоколаду, пирожного и забав – фейерверк: фараоновы змеи, фонтаны и проч.».
Ну уж как-то кутил.
О, как кутил.
Настоящий декадент.
Из дневника Блока 1911 года: «Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино... Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Тот ли лихач – первый или уже второй, – не знаю, ни разу не видал лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой – всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках – какая-то сила и тайна. Часы с нею – мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок. Она скрывается в переулке – известном и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом».
Это удивительно. Потом всё схлынуло, пропало.
И вот он записывает в дневнике, 14 июня 1918 года: «Пришел молодой человек и купил моих книг – 20 за 200 руб».
Что стоило тогда эти 200 рублей? Зачем молодому человеку двадцать книг? Что с ним потом стало? Куда сгинул? В кого превратился? Как хоть имя его?
Нет ответа.
Уверен, что вы не определите, откуда цитата, хотя, возможно, читали эту книгу. Я точно читал. Но вот тоже не определил источник.
Это Майн Рид, «Всадник без головы».
«Время, конечно, – хороший целитель для сердца, не получившего ответа в любви, а разлука помогает еще больше. Но ни время, ни разлука не могут заглушить тоски о потерянном друге или же успокоить сердце, не знавшее счастливой любви».
Это оттуда же.
...Вообще удивительная судьба. В дореволюционной России, а потом и в Советском Союзе книги Майн Рида пользовались огромной популярностью. И это притом, что на своей родине, в Англии, да и в той же Америке, писатель был и тогда, да и теперь основательно подзабыт.
Самая большая слава выпала в СССР роману Майн Рида «Всадник без головы».
Но и не в Советском Союзе. Вот Владимир Набоков пишет:
«Мне двадцать два года, а моей музе – двенадцать. Десяти лет, помнится, я перевёл с английского на французский, в невероятных александрийских стихах, роман Майнрида (именно в таком написании) "Всадник без головы"».
К сожалению, перевод не сохранился.
Набоков пишет: «Владея английским с колыбельных дней, я мог наслаждаться "Безглавым Всадником" (перевожу точно) в несокращенном и довольно многословном оригинале. Двое друзей обмениваются одеждами, шляпами, конями, и злодей ошибается жертвой – вот главный завиток сложной фабулы. Бывшее у меня издание (вероятно, лондонское) осталось стоять на полке памяти в виде пухлой книги в красном коленкоровом переплете, с водянисто-серой заглавной картинкой, глянец которой был сначала подернут дымкой папиросной бумаги, предохранявшей ее от неизвестных посягательств. Я помню постепенную гибель этого защитного листика, который сперва начал складываться неправильно, по уродливой диагонали, а затем изорвался; самую же картинку, как бы выгоревшую от солнца жаркого отроческого воображения, я вспомнить не могу: верно на ней изображался несчастный брат Луизы Пойндекстер, два-три койота, кактусы, колючий мескит…».
Но в стихах «Безглавый всадник» (если на минуту сохранить набоковскую транскрипцию) сквозит:
В той чаще, где тысяча ягод
краснели, как точки огня,
мы двое играли; он на год,
лишь на год был старше меня.
Игру нам виденья внушали
из пестрых, воинственных книг,
и сказочно сосны шуршали,
и мир был душист и велик.
Мы выросли… Годы настали
борьбы, и позора, и мук.
Однажды мне тихо сказали:
«Убит он, веселый твой друг…»
Хоть проще все было, суровей,
играл он все в ту же игру.
Мне помнится: каплями крови
краснела брусника в бору.
Но самое удивительное открытие – оказывается, в возрасте 13 лет Михаил Пришвин, еще маленьким гимназистом, под влиянием приключенческого романа Майн Рида «Всадник без головы» решается на побег из дома. Вот оно, влияние классики.
Проникнувшись духом книги, Пришвин вместе с товарищами планирует отправиться в путешествие, чтоб стать похожим на героев романа.
Куда? В Америку? В Орловскую губернию?
Уедем, бросим край докучный
И каменные города,
Где Вам и холодно, и скучно,
И даже страшно иногда.
Нежней цветы и звезды ярче
В стране, где светит Южный Крест,
В стране богатой, словно ларчик
Для очарованных невест.
Мы дом построим выше ели,
Мы камнем выложим углы
И красным деревом панели,
А палисандровым полы.
И средь разбросанных тропинок
В огромном розовом саду
Мерцанье будет пестрых спинок
Жуков, похожих на звезду.
Уедем! Разве вам не надо
В тот час, как солнце поднялось,
Услышать страшные баллады,
Рассказы абиссинских роз:
О древних сказочных царицах,
О львах в короне из цветов,
О черных ангелах, о птицах,
Что гнезда вьют средь облаков.
Найдем мы старого араба,
Читающего нараспев
Стих про Рустема и Зораба
Или про занзибарских дев.
Когда же нам наскучат сказки,
Двенадцать стройных негритят
Закружатся пред нами в пляске
И отдохнуть не захотят.
И будут приезжать к нам в гости,
Когда весной пойдут дожди,
В уборах из слоновой кости
Великолепные вожди.
В горах, где весело, где ветры
Кричат, рубить я стану лес,
Смолою пахнущие кедры,
Платан, встающий до небес.
Я буду изменять движенье
Рек, льющихся по крутизне,
Указывая им служенье,
Угодное отныне мне.
А Вы, Вы будете с цветами,
И я Вам подарю газель
С такими нежными глазами,
Что кажется, поет свирель;
Иль птицу райскую, что краше
И огненных зарниц, и роз,
Порхать над темно-русой Вашей
Чудесной шапочкой волос.
Когда же Смерть, грустя немного,
Скользя по роковой меже,
Войдет и станет у порога, –
Мы скажем смерти: «Как, уже?»
И, не тоскуя, не мечтая,
Пойдем в высокий Божий рай,
С улыбкой ясной узнавая
Повсюду нам знакомый край.
(Николай Гумилев)
Пришвин с тремя друзьями из Елецкой гимназии в 1885 году совершает свое первое путешествие – побег, как он говорил потом, «в край непуганых птиц».
Вы уже, надеюсь, догадались? Через двое суток их догнали и вернули в гимназию. (Бедные родители, даже не хочется представлять, что они пережили.) Но судьба есть судьба: это был поворот.
Потом Пришвин вспомнит, как его учитель географии (на секундочку: это был писатель Розанов; у вас был учителем Василий Розанов?) задал нарисовать границы Америки.
И вдруг «когда рисовал и заучивал названия, вдруг такие же названия пришли из "Всадника без головы". Вышел к доске. И не серьезно, а из озорства стал рассказывать про Америку какую-то смесь Майн Рида и учебника. "Ты молодец, будешь знаменитым путешественником". И поставил пять».
Через двадцать лет Пришвин действительно предпримет настоящее путешествие. Но не в Америку. На Север. Путевой дневник стал первой книгой начинающего писателя. Вы уже догадались, как она называлась? Да. «В краю непуганых птиц».
«И опять я задаю себе тот же вопрос: как характеризовать маленький городок в северном углу Онежского озера – Повенец? Я помню постоянный звук колокольчиков: это бродили коровы по улицам городка. Звук этих колокольчиков мне объясняет все. Повенчан, так же как и петрозаводцев, я не хочу этим обидеть; не их вина в том, что старинное, существовавшее еще в XVI веке, селение Повенцы потом было названо городом Повенцом. Если же считать его селением, то в присутствии коров на улицах нет ничего удивительного. И в самом деле, коренные жители этого "города" занимаются до сих пор земледелием; тут же за деревянными домиками и начинаются их поля. Другая, "лучшая" часть населения, в лучших домах – чиновники. Вот и все, что я могу сказать о Повенце».
(Пришвин «В краю непуганых птиц».)
Путешествие есть всегда новые двери, новая реальность. В пути открываются чудеса.
...Ну а теперь неожиданный поворот.
Я никогда об этом не знал, даже не мог себе представить. Александр Блок, оказывается, использовал велосипед.
Где Блок, а где этот механизм: велосипед? Он даже как слово звучит смешно.
Но согласно туманным воспоминаниям, поэт как минимум однажды самостоятельно развозил тираж после революции переиздание своей книги «Соловьиный сад» по книжным магазинам Литейного проспекта в Санкт-Петербурге, пристроив мешок с книгами за спину. В мемуарной литературе также упоминается, что Блок ездил на велосипеде.
То, что ездил на велосипеде, – представить могу. Что сам развозил книги – нет.
Но пока вот о чем.
...Всегда было интересно, а на что, собственно, Блок жил?
Как-то об этом никогда не думаешь: небожитель, символист, Незнакомка и все остальное. Но, оказалось, что с 1905 года Александр Блок начинает зарабатывать самостоятельно. И, кстати, очень неплохо. Первый гонорар он получает от редактора издательства «Гриф» Соколова. Соколов ему платит за 15 стихотворений и за первый сборник стихов «Стихи о Прекрасной Даме» – 50 рублей.
Смотрим в интернет.
«50 рублей в 1905 году – это значительная сумма, обеспеченная золотом (1 рубль = 0,77 г чистого золота). В ценах того времени это соответствовало примерно 2-3 месячным зарплатам квалифицированного рабочего (около 20-25 руб. в месяц) или стоимости одной-двух породистых лошадей. В пересчете на современные деньги покупательная способность такой суммы составляет десятки тысяч рублей».
Ну, честно говоря, «десятки тысяч рублей» — это немного. Хотелось бы узнать подробней.
Но, видимо, Блоку хватает.
Читаем, из письма матери, 1907 год: «Сейчас ушел приходивший второй раз редактор нового журнальчика "Луч", который кланяется чуть ли не в пояс, говорит на каждую фразу "спасибо" и оставляет денежные авансы. За "Балаганчик" только в Москве... я получил 72 р. 6 коп. (за четыре спектакля собрали около 5500 р.). Так что денежные дела благополучны, хотя "Золотое руно" до сих пор не посылает гонорара».
А уже через год Блок пишет матери: «Денег опять довольно много, сейчас лежит рублей 250 уже в столе».
И вот тут опять возникает тема велосипеда. В том же году он сговаривается я со своим другом Евгением Ивановым насчет дорогой покупки: «Ах да, велосипед Dux очень хочу купить, но вот что: не могу заплатить 1 октября 40 рублей. Если бы можно было назначить первый взнос не позже 15-го, то куплю непременно. А по приезде сразу денег не будет: все уже пропито. Как хорошо не пить ни капли – все совсем по-новому. Хотя признаюсь, что иногда не прочь».
Однако деньги на велосипед находятся. И потом Блок часто предпринимает велосипедные прогулки по окрестностям Санкт-Петербурга в компании того же Иванова.
Не могу представить Блока на велосипеде. На «конке» – могу.
На островах
Вновь оснежённые колонны,
Елагин мост и два огня.
И голос женщины влюбленный.
И хруст песка и храп коня.
Две тени, слитых в поцелуе,
Летят у полости саней.
Но не таясь и не ревнуя,
Я с этой новой – с пленной – с ней.
Да, есть печальная услада
В том, что любовь пройдет, как снег.
О, разве, разве клясться надо
В старинной верности навек?
Нет, я не первую ласкаю
И в строгой четкости моей
Уже в покорность не играю
И царств не требую у ней.
Нет, с постоянством геометра
Я числю каждый раз без слов
Мосты, часовню, резкость ветра,
Безлюдность низких островов.
Я чту обряд: легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить,
И мчаться в снег и темноту.
И помнить узкие ботинки,
Влюбляясь в хладные меха…
Ведь грудь моя на поединке
Не встретит шпаги жениха…
Ведь со свечой в тревоге давней
Ее не ждет у двери мать…
Ведь бедный муж за плотной ставней
Ее не станет ревновать…
Чем ночь прошедшая сияла,
Чем настоящая зовет,
Всё только – продолженье бала,
Из света в сумрак переход…
(22 ноября 1909 год)
...Кстати, со временем, когда Блок стал популярным, он смог сам устанавливать ставку гонорара.
В ноябре 1915 года Блок пишет редактору газеты «Русское слово» Федору Благову: «Лучшее, что у меня есть сейчас, – небольшая поэма "Соловьиный сад", я работал над ней почти два года, но ее еще надо отделать в мелочах и переписать. Если вас не смутит то, что поэма совсем не касается злобы дня, что размер ее – 148 стихов (разделенные на семь глав) и что я хотел бы получить за нее 300 рублей, – то позвольте предложить ее Вам для рождественского номера "Русского слова"».
Учитывая, что поэма была опубликована в рождественском номере, мы понимаем, что Благов принял условия Блока.
Путь знакомый и прежде недлинный
В это утро кремнист и тяжел.
Я вступаю на берег пустынный,
Где остался мой дом и осёл.
Или я заблудился в тумане?
Или кто-нибудь шутит со мной?
Нет, я помню камней очертанье,
Тощий куст и скалу над водой…
Где же дом? – И скользящей ногою
Спотыкаюсь о брошенный лом,
Тяжкий, ржавый, под чёрной скалою
Затянувшийся мокрым песком…
Размахнувшись движеньем знакомым
(Или всё ещё это во сне?),
Я ударил заржавленным ломом
По слоистому камню на дне…
И оттуда, где серые спруты
Покачнулись в лазурной щели,
Закарабкался краб всполохнутый
И присел на песчаной мели.
Я подвинулся, – он приподнялся,
Широко разевая клешни,
Но сейчас же с другим повстречался,
Подрались и пропали они…
А с тропинки, протоптанной мною,
Там, где хижина прежде была,
Стал спускаться рабочий с киркою,
Погоняя чужого осла.
(А. Блок)
А уже издатель Пашуканис за полное собрание стихотворений Блока обещал выплатить поэту 3375 рублей, хотя частями. С другой стороны, к маю 1917 года Блок успел получить более половины этой суммы, которая из-за бешеной инфляции на глазах превращалась из гигантской в пыль.
Ну а теперь опять к велосипеду. Не развозил сам Блок никакие свои экземпляры.
Вот его издатель, Алянский, пишет: «Через две недели три тысячи экземпляров поэмы "Соловьиный сад" были готовы. Я нагрузил мешок книгами, пристроил его за спину, уселся на велосипед и развез тираж "Соловьиного сада" по книжным магазинам Литейного проспекта. А еще неделю спустя расплатился с типографией. Наступил щекотливый момент – надо было рассчитаться с автором. Блок долго отказывался от гонорара и, наконец, назвал ничтожную сумму. После долгих споров мы помирились на том, что чистую прибыль поделим поровну. Сумма получилась небольшая, но этим заработком я гордился».
Но вообще времена были трудные.
Однажды знакомая позвала Блока в день получения гонорара и воскликнула, что приготовила сюрприз. Чай. Самый настоящий чай, довоенного образца. Фирмы «Высоцкий и сыновья». Всего только двадцать тысяч на керенки. Отдавала себе в убыток. Только для Блока.
Блок был очень доволен этой удачной покупкой.
Но потом, дома, когда он распечатывал упаковку, то сперва обнаружил под ней вторую. А потом и третью. Я думаю, вы уже догадались. Когда вся обертка была снята, то выяснилось, что чаю хватит от силы на одну заварку.
Когда Блок высказал знакомой свое недовольство, она ответила: «Ай, ай, Александр Александрович! Такой ученый человек, и такой еще ребенок. Надо было смотреть, что покупаешь. Мыслимо ли это дело, чтобы настоящий чай продавался за двадцать тысяч осьмушка, когда ему на рынке твердая цена сто тысяч? Что же я, по-вашему, враг своему делу?»
Потом были про эту знакомую написаны стихи:
Нет, клянусь, довольно Роза
Истощала кошелек!
Верь, безумный, он – не проза,
Свыше данный нам паек.
Ну а потом выходят «Двенадцать». Сперва в газете партии левых эсеров «Знамя труда», потом, осенью того же года, в «Алконосте».
Сперва тиражом 300 экземпляров (какая-то мелочь). Потом успех – и вот книга допечатана массовым тиражом 10 тыс. экземпляров.
Публикацию в газете левых эсеров Блоку не забудут. Когда окончательно ликвидировали эту партию, в феврале 1919 года поэт три дня просидит под арестом в здании Петроградской ЧК.
Его дневник вообще фиксирует все ужасы и неудобства:
29 июня 1918 года: «Неудачный день. Украли деньги из кармана». 21 июля: «Хлеба нет с Пасхи. Не сеют (съели). Красноармейцы говорят, что то, что есть, будут делить (но нет почти ничего). Едят тухлую капусту и тухлую соленую рыбу». 21 августа: «Как безвыходно все. Бросить бы все, продать, уехать далеко — на солнце, и жить совершенно иначе». 1919 год. 20 августа: «Матросы угрожают занять квартиру». 15 сентября: «В Смольный к Ионову (письмо о квартире). Письмо Зиновьеву; его резолюция: "Прошу оставить квартиру Ал. Блока и не вселять никого"»... 16 сентября: «Вечером пришел матрос с подругой, смотрел "12" и решил освободить квартиру». 1920 год. 18 февраля: «Переноска мебели. Матрос приходил с женой смотреть». 23 февраля: «Переезжаем... Ночевали на новой квартире».
В общем, Блока выселили.
На новой квартире Блока однажды навестил писатель Павел Сухотин: «Я попал в уплотненную квартиру Блока, за маленький стол с самоваром, черным хлебом, маслом и большой грудой папирос, которыми особенно старательно угощал меня Александр Александрович, говоря:
– Курите, курите, у меня их очень много, теперь я продаю книги, и вот, видите, и масло и папиросы. Я утешаюсь тем, что многое в наших библиотеках было лишним и заводилось так себе – по традиции.
И сказал он это без всякого раздражения или злобы, а тоже почти весело».
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер –
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком – ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит – ах, бедняжка!
От здания к зданию
Протянут канат.
На канате – плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию!»
Старушка убивается – плачет,
Никак не поймет, что значит,
На что такой плакат,
Такой огромный лоскут?
Сколько бы вышло портянок для ребят,
А всякий – раздет, разут…
Старушка, как курица,
Кой-как перемотнулась через сугроб.
– Ох, Матушка-Заступница!
– Ох, большевики загонят в гроб!
Ветер хлесткий!
Не отстает и мороз!
И буржуй на перекрестке
В воротник упрятал нос.
А это кто? – Длинные волосы
И говорит вполголоса:
– Предатели!
– Погибла Россия!
Должно быть, писатель –
Вития…
А вон и долгополый –
Сторонкой – за сугроб…
Что́ нынче невеселый,
Товарищ поп?
Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?..
Вон барыня в каракуле
К другой подвернулась:
– Ужь мы плакали, плакали…
Поскользнулась
И – бац – растянулась!
Ай, ай!
Тяни, подымай!
(А. Блок, «Двенадцать»)
И хотя Блок всегда притворялся перед гостями, но семье все время не хватало еды. Из воспоминаний Любови Блок: «Полетело на рынок содержимое моих пяти сундуков актрисьего гардероба! В борьбе за "хлеб насущный" в буквальном смысле слова, так как Блок очень плохо переносил отсутствие именно хлеба, наиболее трудно добываемого в то время продукта. Я не умею долго горевать и органически стремлюсь выпирать из души все тягостное. Если сердце сжималось от ужаса, как перед каким-то концом, когда я вырвала из тщательно подобранной коллекции старинных платков и шалей первый, то следующие упорхнули уже мелкой пташечкой. За ними – нитка жемчуга, которую я обожала, и все, и все, и все...».
Я был в квартире Блока. Теперь уже не понимаю, в какой. Настоящей или той, что была после выселения. Нет, в прямом смысле Блока не выселяли из дома на улице Декабристов (бывшей Офицерской), 57, но жертвой политики «уплотнения» после революции он стал.
Вот история его передислокаций внутри этого легендарного дома в последние годы его жизни:
Квартира №21 (1912–1920): Блок с женой Любовью Дмитриевной занимали просторную квартиру на 4-м этаже. Здесь были написаны поэма «Двенадцать» и цикл «Кармен».
Вынужденный переезд (1920): В ходе послереволюционного «уплотнения» жилья поэту предложили либо разделить квартиру с чужими людьми, либо переехать в помещение поменьше. Чтобы избежать подселения, в феврале 1920 года Блоки перебрались в квартиру №23 на втором этаже того же дома.
Ну и последний адрес: В квартире №23 поэт прожил до своей смерти 7 августа 1921 года. Его мать, Александра Андреевна, также жила в этом доме в квартире №2.
Блоку всегда нравилось то, что не рекомендуют врачи. Ему нравился крепкий чай, нравилось вино, нравилось острое.
Писал в 1911 году: «...шампанское, устрицы, вдохновения, скука; не жалуюсь, но и не доволен».
Писал в 1912 году: «Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством».
Развлекал жену: «Вечером принес Любе, которая сидит дома в уюте, горлышко побаливает, шоколаду, пирожного и забав – фейерверк: фараоновы змеи, фонтаны и проч.».
Ну уж как-то кутил.
О, как кутил.
Настоящий декадент.
Из дневника Блока 1911 года: «Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино... Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Тот ли лихач – первый или уже второй, – не знаю, ни разу не видал лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой – всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках – какая-то сила и тайна. Часы с нею – мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок. Она скрывается в переулке – известном и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом».
Это удивительно. Потом всё схлынуло, пропало.
И вот он записывает в дневнике, 14 июня 1918 года: «Пришел молодой человек и купил моих книг – 20 за 200 руб».
Что стоило тогда эти 200 рублей? Зачем молодому человеку двадцать книг? Что с ним потом стало? Куда сгинул? В кого превратился? Как хоть имя его?
Нет ответа.