Иногда тебе удается взглянуть на историю с другой стороны.
Вот пишет дворянин Пушкин:
Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему,
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.
Это из романа «Евгений Онегин». Ну хорошо, песню он просто слышит, может записать. Но вот у него и прямая речь крепостной, няни Татьяны Лариной:
– И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь.
– «Да как же ты венчалась, няня?»
– Так, видно, бог велел.
Мой Ваня моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в церковь повели.
Но это речь крепостной, пусть и переложенная самим Пушкиным, но все же переложенная. Это стихи. Голос настоящей крестьянки мы здесь не слышим.
И вдруг ты натыкаешься по одной из перекрестных ссылок на книгу воспоминаний самого настоящего бывшего крепостного, Фёдора Дмитриевича Бобкова, крестьянского сына, который самоучкой освоил грамоту, что и позволило ему из дворового мужика стать лакеем в господском доме.
И тебя эта речь, дошедшая из другого времени, поражает.
«Я очень смутно помню мое детство, и первые мои воспоминания относятся к 1843 году, когда мне было 11 или 12 лет. Доска, прибитая к полосатому столбу, криво стоящему на краю родной моей деревни, гласила следующее: "Деревня Крапивново штабс-капитана Н.П. Глушкова. Дворов 43, ревизских душ мужеска пола 93, женска 107».
И через несколько строчек мы узнаем, что этот самый штабс-капитан постоянно жил в Москве, и каждое лето управляющий и крестьяне ждали его приезда в вотчину, которая состояла из деревень Крапивново, Сосуново, Голубцово.
Нам это сразу напомнит перечисления деревень у Некрасова:
В каком году – рассчитывай,
В какой земле – угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков:
Семь временнообязанных,
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Из смежных деревень:
Заплатова, Дырявина,Разутова,
Знобишина.Горелова, Неелова –
Неурожайка тож,
Сошлися – и заспорили:
Кому живется весело,
Вольготно на Руси?
И вот ждут своего штабс-капитана в Крапивнове, Сосунове и Голубцове, а он всё не приезжает. «Приготовляемые к приезду теленок, отпоенный молоком, и масло, собранное с крестьян, оставались в пользу жены бурмистра». Теленок, отпоенный молоком. Звучит как поэтическая строчка, хотя, зная, чем для теленка всё закончится, мы не слишком за него рады.
Впрочем, крепостной Фёдор Дмитриевич Бобков (тогда, видимо, просто Федька) знает, почему барин не приезжает: в деревне нет господского дома, вот барин и не стремится в сюда.
В общем, отданы крестьяне в полную власть бурмистра.
Но однажды барин все же приедет. И в книге будет дан сильный эпизод, который всё высветит.
«Как-то один только раз, летом, приезжали господа. Поселились они в хорошем доме бурмистра Зиновия Васильевича. Барин был пожилой, а супруга его, Марья Александровна, была молодая. С ними был сын, Саша, лет четырех, и много прислуги. Помню, как барин бросал нам, ребятишкам, из окна пряники, а барыня, сидя на подоконнике, курила трубку и смеялась, глядя на игру сына, который сделал из нас лошадок и подгонял хлыстом».
(Федор Бобков «Записки крепостного человека»)
Делал из крестьянских детей лошадок, а барыня смеялась, когда он этих «лошадей» подгонял хлыстом.
Не кнутиком (хотя и в этом нет ничего приятного), а хлыстом.
А она смеялась.
Кому живется весело,
Вольготно на Руси?
Роман сказал: помещику,
Демьян сказал: чиновнику,
Лука сказал: попу.
Купчине толстопузому! –
Сказали братья Губины,
Иван и Митродор.
Старик Пахом потужился
И молвил, в землю глядючи:
Вельможному боярину,
Министру государеву.
А Пров сказал: царю...
(Это опять из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»)
Но ребенок, даже несвободный, крепостной, всё равно остается ребенком.
Вот, например, уже повзрослевший Бобков не может забыть одну яркую картинку памяти. В одно лето извозчик Кондаков, который возил товары из Москвы, привез и диковинную новинку: фосфорные спички.
Одну такую коробку он подарил бурмистру, а другую попу. Остальные же продавал.
Коробка таких спичек шла за 10 копеек, а на копейку он давал 3 спички.
«Все крестьяне с любопытством осматривали, щупали, нюхали и, когда спичка от трения зажигалась, все отскакивали. Мне очень хотелось купить спичек, но у меня не было ни копейки. Как хорошо было бы, мечтал я, пойти в лес, развести огонь и печь картофель. Кстати, картофель был теперь уже в общем употреблении. Между тем еще незадолго до этого раскольники восставали против него, называя его дьявольским зельем. Говорили, что в казенных погребах, где был сложен картофель, происходит таинственный шум, топот и пение. В Никитинской волости, несмотря на приказание начальства, крестьяне не шли сажать картофель. Ввиду их упорства и неповиновения было призвано войско, и тогда крестьяне, боясь, что в них будут стрелять, вышли в поле и сажали картофель со слезами. К чаю так же относились, как к заморскому зелью, и его не пили ни староверы, ни миряне. Пили только господа, священники и купцы. Самоваров в деревнях ни у кого не было. В большом употреблении был сбитень. Проезжий торговец выказывал невиданные у нас карманные часы».
Жизнь, повседневная жизнь навсегда ухнувшего в никуда времени вдруг становится выпуклой, подносится прямо к глазам.
Так интересно читать про чай, так странно про картофель (его же еще Екатерина вводила в обиход, а уж сколько воды утекло, а у раскольников он все равно на подозрении), и удивишься, что ни у кого не было самовара.
«Да по ведру бы водочки», –
Прибавили охочие
До водки братья Губины,
Иван и Митродор.
«Да утром бы огурчиков
Соленых по десяточку», –
Шутили мужики.
«А в полдень бы по жбанчику
Холодного кваску».
«А вечером по чайничку
Горячего чайку...»
(Николай Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо)
Странно, что в поэме Некрасова крестьяне все же чай пьют. Или это был иван-чай?
То, что чай пьют дворяне, «кушают», так сказать, это понятно. Классическое из Пушкина:
Смеркалось; на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал.
Кстати, не такой ли мальчик, как наш герой, подает эти сливки? Читает ли этот мальчик тайком, беря книги из барской библиотеки? Думает ли он о своей неволи или привык? Как зовут, кстати, мальчика? Никому не важно: скользнул тут в конце строфы и исчез в бездне времени.
Хорошо, что наш герой не исчез.
И вот описывает любовный скандал в деревне.
(Замечу в скобках: я, кстати, не знал, что субботу перед Масленицей называли широкою. А также, что в ночь на эту субботу в деревнях ждали светопреставленья. Посмотрел по источникам: вообще-то широкой называли последнюю субботу пред Пасхой. Но тут, что называется, за что купил, за то и продаю.)
Бобков пишет, что в эту субботу все готовились каждый по-своему предстать пред Всевышним Судом со всеми своими грехами.
«Один из мужичков, Комок, веселого нрава, любящий и выпить, и песню спеть, хотел и собирался ехать на базар, но очень боялся светопреставления. Тем не менее он на ночь задал овса лошади, рассуждая, что если Господь и покончит существование земли с грешными людьми, то во всяком случае отпущенная мерка овса будет причислена к добродетели, так как поведено и скота миловать. С тяжелою душою он поужинал и, несмотря на сопротивление жены, допил водку, говоря, что беречь незачем и что вино святые отцы пили. Тотчас же он крепко уснул. Под утро ему стали мерещиться разные ужасы, и он проснулся. Небо перед восходом солнца горело красным огнем. Он принял это за пожар вселенной, в ужасе вскочил и закричал: "Федосья! прости меня! Я действительно любился с Анюткой!" Он бросился на колени перед иконами и велел жене будить детей. "Разве не видишь? Небо горит!" – "Что ты, с ума сошел, что ли? – отвечает Федосья. – Это солнце восходит". – "Слава Богу! Это только сон был! – закричал он. – Скорей одеваться! Едем на базар!" И он бросился запрягать лошадей. Жена, узнав об измене мужа, надулась и отказалась с ним ехать. Поэтому Комок поехал один».
Смешной эпизод. Жаль и мужика, и бабу его, надувшуюся.
Но что-то мы отвлеклись от литературной темы. В этой книги (очень советую вам ее найти, она есть в интернете, и хоть немного почитать) есть несколько эпизодов, связанных именно с ней, с литературой.
Как мы помним, еще мальчиком Федор Бобков выучился читать, поэтому в его повествовании часто появляются имена писателей и их книги.
Вот, например, он еще в деревне и подросток. И так как он пишет складно и чисто, барыня иногда заставляла его писать приказы старостам и только сама уже их подписывала. А мальчик в эти дни сперва читает Гоголя, беря книгу в барской библиотеке (видимо, дом помещичий уже отстроили: мы же помним, что его сперва не было), а потом рукописную поэму Лермонтова «Демон». (Кто привез в деревню переписанную поэму? Барыня?)
Но нас сейчас интересует не откуда взялась переписанная чьей-то рукой поэма, а реакция подростка.
«Начитавшись, я стал считать себя обиженным судьбою и ходил мрачный».
А вот он уже перевезен в Москву, он уже юноша, и 21 февраля 1852 года заходит в трактир, где и узнает, что скончался Николай Васильевич Гоголь.
Он напишет там же, в этом месте своего повествования, что на Никитинском бульваре, в доме графа Толстого, где жил Гоголь, он увидел, что весь двор был полон карет. Народу было очень много. Гроб несут студенты, а кто-то в толпе замечает, что Гоголь был настолько беден, что даже фрака порядочного не имел.
Вечером юноша начинает читать «Мертвые души», но находит, что «Вечера на хуторе» интереснее.
«Звонкая песня лилась рекою по улицам села***. Было то время, когда утомленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно собирались в кружок, в блеске чистого вечера, выливать свое веселье в звуки, всегда неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал синее небо, превращая все в неопределенность и даль. Уже и сумерки; а песни все не утихали. С бандурою в руках пробирался ускользнувший от песельников молодой козак Левко, сын сельского головы. На козаке решетиловская шапка. Козак идет по улице, бренчит рукою по струнам и подплясывает. Вон он тихо остановился перед дверью хаты, уставленной невысокими вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь?»
А однажды перед Пасхой барыня дарит своему крепостному три рубля и материю на жилет. Другие слуги смотрят на него косо, а молодой крепостной вспоминает (внимание!) рассказ Марлинского про то, как черт с целью перессорить деревенских баб бросил им лент. «Сейчас же я запрятал материю подальше».
Надо сказать, я не смог найти в Сети упомянутый рассказ Марлинского (это псевдоним Александра Бестужева), так что тут крепостной оказался образованней и начитаннее меня.
Но знаешь ты Марлинского или нет, жизнь не даст забыть Федору Дмитриевичу Бобкову, что он крепостной.
Мимоходом восклицает: «Да, плохо другим крепостным приходилось! Недавно Н.И. Сабуров выпорол в части трех мужиков за то, что они не сняли шапки перед проходившей через двор его любимой экономкой. На оправдание их, что они не узнали ее, так как она была закутана платком, им было сказано, что после порки они будут узнавать ее и в том случае, если на ней будет сотня платков. А экономка-то сама из крестьянских девушек. Хороша».
Любопытно в этой книге и то, что автор себя не щадит, не скрывает каких-то смешных самохарактеристик. Читает он много, но вот театр ему не нравится.
Однажды ему как-то достается контрамарка. Утром, в ожидании, когда проснется барыня, он сидел под акацией во дворе и читал «Полицейский листок». И тут к нему подходит артист Иван Васильевич Самарин (он одет в черный сюртук, на голове у него пуховая шляпа, а в руке камышовая трость). Он берет у парня «Листок», смотрит его и спрашивает, где же он учился грамоте. «У брата в деревне», – следует ответ.
Самарин живет во флигеле, так что они какое-то время общаются, и Самарин дает ему книги на прочтение. И вот однажды контрамарку. И крепостной идет в театр.
Барыня его отпустила, в театре он в первый раз, сидит он на самом верху, и там очень жарко. Но главное, что он ничего не понимает. Смотрит, как на сцену выходят и уходят оттуда какие-то странные люди, говорят, пляшут, поют. Публика хлопает, стучит и кричит. Молодой крепостной смотрит даже не туда, а на ложи и кресла. И удивляется количеству народа и красоте их нарядов.
«То, что было на сцене, как-то проскользнуло мимо меня. Я не рад был, что и пошел. На вопрос барыни, хорошо ли было в театре, ответил, что хорошо, но жарко. Она засмеялась. Повар объяснил, что на балаганах гораздо интереснее».
«И рад бы в рай, да дверь-то где?» –
Такая речь врывается
В лавчонку неожиданно.
– Тебе какую дверь?
– «Да в балаган.
Чу! музыка!..»
– Пойдем, я укажу!
– Про балаган прослышавши,
Пошли и наши странники
Послушать, поглазеть.
Комедию с Петрушкою,
С козою с барабанщицей
И не с простой шарманкою,
А с настоящей музыкой
Смотрели тут они.
Комедия не мудрая,
Однако и не глупая,
Хожалому, квартальному
Не в бровь, а прямо в глаз!
Шалаш полным – полнехонек.
Народ орешки щелкает,
А то два-три крестьянина
Словечком перекинутся –
Гляди, явилась водочка:
Посмотрят да попьют!
Хохочут, утешаются
И часто в речь Петрушкину
Вставляют слово меткое,
Какого не придумаешь,
Хоть проглоти перо!
(Николай Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо)
...Ну а теперь убыстрим время, поставим его на перемотку. Вот Фёдор Дмитриевич Бобков уже не крепостной, вот он даже разбогател. И скоро-скоро в нашем тексте опять появится театр. Но уже совсем другими глазами увиденный. Но это потом.
В один майский день по случаю открытия памятника Пушкину в Москве Федор Дмитриевич тоже решает устроить праздник. Он вырезает из картона щит, окрашивает его в голубой цвет, рисует на нем лавровый венок, а внутри венка помещает портрет Пушкина.
Щит приставляется к стене, собирают гостей на обед, и хозяин дома произносит речь о значении Пушкина.
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
И опять запустим перемотку, и опять остановим.
2 марта во втором часу ночи Федор Дмитриевич не успевает затворить дверь за ушедшими гостями, как вдруг слышит звонок.
Является его бледный знакомый и сообщает ему о смерти Государя Императора Александра II. Они плачут оба, а на другой день узнают, что это была мученическая кончина.
Федор Дмитриевич ненавидит этих революционеров, оплакивает государя, поражается его человеколюбию: «Последнее его деяние было сострадание и человеколюбие, – он шел оказать помощь раненому».
Город погружается в траур, все лавки закрыты, улицы опустели.
И тут мы читаем написанное рукой нашего бывшего крепостного: «На смерть Государя написал стихи и послал в «Новое время». Знаю наперед, что не напечатают, но я удовлетворил свою душу, исполнил свой долг. Если и не напечатают, все-таки хоть редакция да будет знать, что чувствуют бывшие крепостные и как чтут память Царя-Освободителя. Что такое я? Маленькая спица. А между тем мне Царь сделал все. Он переродил меня. Я был раб, а теперь свободный гражданин. Какое счастье для человека свобода. А свободой мы обязаны ему, доброму Государю, так бесчеловечно убитому. Все эти дни мы рассуждали только о том, какие следует принять меры против этих злодеев. Собираем деньги на памятник».
И помните, я говорил, что у нас еще раз всплывет, возникнет тема театра?
Вот она.
«Возвратившись в Петербург, пошел в театр, в балет. Публика молчаливая, в получерном, лица бледные, серьезные, таинственные. Так и смахивают все на социалистов...».
Вот пишет дворянин Пушкин:
Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему,
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.
Это из романа «Евгений Онегин». Ну хорошо, песню он просто слышит, может записать. Но вот у него и прямая речь крепостной, няни Татьяны Лариной:
– И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь.
– «Да как же ты венчалась, няня?»
– Так, видно, бог велел.
Мой Ваня моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в церковь повели.
Но это речь крепостной, пусть и переложенная самим Пушкиным, но все же переложенная. Это стихи. Голос настоящей крестьянки мы здесь не слышим.
И вдруг ты натыкаешься по одной из перекрестных ссылок на книгу воспоминаний самого настоящего бывшего крепостного, Фёдора Дмитриевича Бобкова, крестьянского сына, который самоучкой освоил грамоту, что и позволило ему из дворового мужика стать лакеем в господском доме.
И тебя эта речь, дошедшая из другого времени, поражает.
«Я очень смутно помню мое детство, и первые мои воспоминания относятся к 1843 году, когда мне было 11 или 12 лет. Доска, прибитая к полосатому столбу, криво стоящему на краю родной моей деревни, гласила следующее: "Деревня Крапивново штабс-капитана Н.П. Глушкова. Дворов 43, ревизских душ мужеска пола 93, женска 107».
И через несколько строчек мы узнаем, что этот самый штабс-капитан постоянно жил в Москве, и каждое лето управляющий и крестьяне ждали его приезда в вотчину, которая состояла из деревень Крапивново, Сосуново, Голубцово.
Нам это сразу напомнит перечисления деревень у Некрасова:
В каком году – рассчитывай,
В какой земле – угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков:
Семь временнообязанных,
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Из смежных деревень:
Заплатова, Дырявина,Разутова,
Знобишина.Горелова, Неелова –
Неурожайка тож,
Сошлися – и заспорили:
Кому живется весело,
Вольготно на Руси?
И вот ждут своего штабс-капитана в Крапивнове, Сосунове и Голубцове, а он всё не приезжает. «Приготовляемые к приезду теленок, отпоенный молоком, и масло, собранное с крестьян, оставались в пользу жены бурмистра». Теленок, отпоенный молоком. Звучит как поэтическая строчка, хотя, зная, чем для теленка всё закончится, мы не слишком за него рады.
Впрочем, крепостной Фёдор Дмитриевич Бобков (тогда, видимо, просто Федька) знает, почему барин не приезжает: в деревне нет господского дома, вот барин и не стремится в сюда.
В общем, отданы крестьяне в полную власть бурмистра.
Но однажды барин все же приедет. И в книге будет дан сильный эпизод, который всё высветит.
«Как-то один только раз, летом, приезжали господа. Поселились они в хорошем доме бурмистра Зиновия Васильевича. Барин был пожилой, а супруга его, Марья Александровна, была молодая. С ними был сын, Саша, лет четырех, и много прислуги. Помню, как барин бросал нам, ребятишкам, из окна пряники, а барыня, сидя на подоконнике, курила трубку и смеялась, глядя на игру сына, который сделал из нас лошадок и подгонял хлыстом».
(Федор Бобков «Записки крепостного человека»)
Делал из крестьянских детей лошадок, а барыня смеялась, когда он этих «лошадей» подгонял хлыстом.
Не кнутиком (хотя и в этом нет ничего приятного), а хлыстом.
А она смеялась.
Кому живется весело,
Вольготно на Руси?
Роман сказал: помещику,
Демьян сказал: чиновнику,
Лука сказал: попу.
Купчине толстопузому! –
Сказали братья Губины,
Иван и Митродор.
Старик Пахом потужился
И молвил, в землю глядючи:
Вельможному боярину,
Министру государеву.
А Пров сказал: царю...
(Это опять из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»)
Но ребенок, даже несвободный, крепостной, всё равно остается ребенком.
Вот, например, уже повзрослевший Бобков не может забыть одну яркую картинку памяти. В одно лето извозчик Кондаков, который возил товары из Москвы, привез и диковинную новинку: фосфорные спички.
Одну такую коробку он подарил бурмистру, а другую попу. Остальные же продавал.
Коробка таких спичек шла за 10 копеек, а на копейку он давал 3 спички.
«Все крестьяне с любопытством осматривали, щупали, нюхали и, когда спичка от трения зажигалась, все отскакивали. Мне очень хотелось купить спичек, но у меня не было ни копейки. Как хорошо было бы, мечтал я, пойти в лес, развести огонь и печь картофель. Кстати, картофель был теперь уже в общем употреблении. Между тем еще незадолго до этого раскольники восставали против него, называя его дьявольским зельем. Говорили, что в казенных погребах, где был сложен картофель, происходит таинственный шум, топот и пение. В Никитинской волости, несмотря на приказание начальства, крестьяне не шли сажать картофель. Ввиду их упорства и неповиновения было призвано войско, и тогда крестьяне, боясь, что в них будут стрелять, вышли в поле и сажали картофель со слезами. К чаю так же относились, как к заморскому зелью, и его не пили ни староверы, ни миряне. Пили только господа, священники и купцы. Самоваров в деревнях ни у кого не было. В большом употреблении был сбитень. Проезжий торговец выказывал невиданные у нас карманные часы».
Жизнь, повседневная жизнь навсегда ухнувшего в никуда времени вдруг становится выпуклой, подносится прямо к глазам.
Так интересно читать про чай, так странно про картофель (его же еще Екатерина вводила в обиход, а уж сколько воды утекло, а у раскольников он все равно на подозрении), и удивишься, что ни у кого не было самовара.
«Да по ведру бы водочки», –
Прибавили охочие
До водки братья Губины,
Иван и Митродор.
«Да утром бы огурчиков
Соленых по десяточку», –
Шутили мужики.
«А в полдень бы по жбанчику
Холодного кваску».
«А вечером по чайничку
Горячего чайку...»
(Николай Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо)
Странно, что в поэме Некрасова крестьяне все же чай пьют. Или это был иван-чай?
То, что чай пьют дворяне, «кушают», так сказать, это понятно. Классическое из Пушкина:
Смеркалось; на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал.
Кстати, не такой ли мальчик, как наш герой, подает эти сливки? Читает ли этот мальчик тайком, беря книги из барской библиотеки? Думает ли он о своей неволи или привык? Как зовут, кстати, мальчика? Никому не важно: скользнул тут в конце строфы и исчез в бездне времени.
Хорошо, что наш герой не исчез.
И вот описывает любовный скандал в деревне.
(Замечу в скобках: я, кстати, не знал, что субботу перед Масленицей называли широкою. А также, что в ночь на эту субботу в деревнях ждали светопреставленья. Посмотрел по источникам: вообще-то широкой называли последнюю субботу пред Пасхой. Но тут, что называется, за что купил, за то и продаю.)
Бобков пишет, что в эту субботу все готовились каждый по-своему предстать пред Всевышним Судом со всеми своими грехами.
«Один из мужичков, Комок, веселого нрава, любящий и выпить, и песню спеть, хотел и собирался ехать на базар, но очень боялся светопреставления. Тем не менее он на ночь задал овса лошади, рассуждая, что если Господь и покончит существование земли с грешными людьми, то во всяком случае отпущенная мерка овса будет причислена к добродетели, так как поведено и скота миловать. С тяжелою душою он поужинал и, несмотря на сопротивление жены, допил водку, говоря, что беречь незачем и что вино святые отцы пили. Тотчас же он крепко уснул. Под утро ему стали мерещиться разные ужасы, и он проснулся. Небо перед восходом солнца горело красным огнем. Он принял это за пожар вселенной, в ужасе вскочил и закричал: "Федосья! прости меня! Я действительно любился с Анюткой!" Он бросился на колени перед иконами и велел жене будить детей. "Разве не видишь? Небо горит!" – "Что ты, с ума сошел, что ли? – отвечает Федосья. – Это солнце восходит". – "Слава Богу! Это только сон был! – закричал он. – Скорей одеваться! Едем на базар!" И он бросился запрягать лошадей. Жена, узнав об измене мужа, надулась и отказалась с ним ехать. Поэтому Комок поехал один».
Смешной эпизод. Жаль и мужика, и бабу его, надувшуюся.
Но что-то мы отвлеклись от литературной темы. В этой книги (очень советую вам ее найти, она есть в интернете, и хоть немного почитать) есть несколько эпизодов, связанных именно с ней, с литературой.
Как мы помним, еще мальчиком Федор Бобков выучился читать, поэтому в его повествовании часто появляются имена писателей и их книги.
Вот, например, он еще в деревне и подросток. И так как он пишет складно и чисто, барыня иногда заставляла его писать приказы старостам и только сама уже их подписывала. А мальчик в эти дни сперва читает Гоголя, беря книгу в барской библиотеке (видимо, дом помещичий уже отстроили: мы же помним, что его сперва не было), а потом рукописную поэму Лермонтова «Демон». (Кто привез в деревню переписанную поэму? Барыня?)
Но нас сейчас интересует не откуда взялась переписанная чьей-то рукой поэма, а реакция подростка.
«Начитавшись, я стал считать себя обиженным судьбою и ходил мрачный».
А вот он уже перевезен в Москву, он уже юноша, и 21 февраля 1852 года заходит в трактир, где и узнает, что скончался Николай Васильевич Гоголь.
Он напишет там же, в этом месте своего повествования, что на Никитинском бульваре, в доме графа Толстого, где жил Гоголь, он увидел, что весь двор был полон карет. Народу было очень много. Гроб несут студенты, а кто-то в толпе замечает, что Гоголь был настолько беден, что даже фрака порядочного не имел.
Вечером юноша начинает читать «Мертвые души», но находит, что «Вечера на хуторе» интереснее.
«Звонкая песня лилась рекою по улицам села***. Было то время, когда утомленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно собирались в кружок, в блеске чистого вечера, выливать свое веселье в звуки, всегда неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал синее небо, превращая все в неопределенность и даль. Уже и сумерки; а песни все не утихали. С бандурою в руках пробирался ускользнувший от песельников молодой козак Левко, сын сельского головы. На козаке решетиловская шапка. Козак идет по улице, бренчит рукою по струнам и подплясывает. Вон он тихо остановился перед дверью хаты, уставленной невысокими вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь?»
А однажды перед Пасхой барыня дарит своему крепостному три рубля и материю на жилет. Другие слуги смотрят на него косо, а молодой крепостной вспоминает (внимание!) рассказ Марлинского про то, как черт с целью перессорить деревенских баб бросил им лент. «Сейчас же я запрятал материю подальше».
Надо сказать, я не смог найти в Сети упомянутый рассказ Марлинского (это псевдоним Александра Бестужева), так что тут крепостной оказался образованней и начитаннее меня.
Но знаешь ты Марлинского или нет, жизнь не даст забыть Федору Дмитриевичу Бобкову, что он крепостной.
Мимоходом восклицает: «Да, плохо другим крепостным приходилось! Недавно Н.И. Сабуров выпорол в части трех мужиков за то, что они не сняли шапки перед проходившей через двор его любимой экономкой. На оправдание их, что они не узнали ее, так как она была закутана платком, им было сказано, что после порки они будут узнавать ее и в том случае, если на ней будет сотня платков. А экономка-то сама из крестьянских девушек. Хороша».
Любопытно в этой книге и то, что автор себя не щадит, не скрывает каких-то смешных самохарактеристик. Читает он много, но вот театр ему не нравится.
Однажды ему как-то достается контрамарка. Утром, в ожидании, когда проснется барыня, он сидел под акацией во дворе и читал «Полицейский листок». И тут к нему подходит артист Иван Васильевич Самарин (он одет в черный сюртук, на голове у него пуховая шляпа, а в руке камышовая трость). Он берет у парня «Листок», смотрит его и спрашивает, где же он учился грамоте. «У брата в деревне», – следует ответ.
Самарин живет во флигеле, так что они какое-то время общаются, и Самарин дает ему книги на прочтение. И вот однажды контрамарку. И крепостной идет в театр.
Барыня его отпустила, в театре он в первый раз, сидит он на самом верху, и там очень жарко. Но главное, что он ничего не понимает. Смотрит, как на сцену выходят и уходят оттуда какие-то странные люди, говорят, пляшут, поют. Публика хлопает, стучит и кричит. Молодой крепостной смотрит даже не туда, а на ложи и кресла. И удивляется количеству народа и красоте их нарядов.
«То, что было на сцене, как-то проскользнуло мимо меня. Я не рад был, что и пошел. На вопрос барыни, хорошо ли было в театре, ответил, что хорошо, но жарко. Она засмеялась. Повар объяснил, что на балаганах гораздо интереснее».
«И рад бы в рай, да дверь-то где?» –
Такая речь врывается
В лавчонку неожиданно.
– Тебе какую дверь?
– «Да в балаган.
Чу! музыка!..»
– Пойдем, я укажу!
– Про балаган прослышавши,
Пошли и наши странники
Послушать, поглазеть.
Комедию с Петрушкою,
С козою с барабанщицей
И не с простой шарманкою,
А с настоящей музыкой
Смотрели тут они.
Комедия не мудрая,
Однако и не глупая,
Хожалому, квартальному
Не в бровь, а прямо в глаз!
Шалаш полным – полнехонек.
Народ орешки щелкает,
А то два-три крестьянина
Словечком перекинутся –
Гляди, явилась водочка:
Посмотрят да попьют!
Хохочут, утешаются
И часто в речь Петрушкину
Вставляют слово меткое,
Какого не придумаешь,
Хоть проглоти перо!
(Николай Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо)
...Ну а теперь убыстрим время, поставим его на перемотку. Вот Фёдор Дмитриевич Бобков уже не крепостной, вот он даже разбогател. И скоро-скоро в нашем тексте опять появится театр. Но уже совсем другими глазами увиденный. Но это потом.
В один майский день по случаю открытия памятника Пушкину в Москве Федор Дмитриевич тоже решает устроить праздник. Он вырезает из картона щит, окрашивает его в голубой цвет, рисует на нем лавровый венок, а внутри венка помещает портрет Пушкина.
Щит приставляется к стене, собирают гостей на обед, и хозяин дома произносит речь о значении Пушкина.
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
И опять запустим перемотку, и опять остановим.
2 марта во втором часу ночи Федор Дмитриевич не успевает затворить дверь за ушедшими гостями, как вдруг слышит звонок.
Является его бледный знакомый и сообщает ему о смерти Государя Императора Александра II. Они плачут оба, а на другой день узнают, что это была мученическая кончина.
Федор Дмитриевич ненавидит этих революционеров, оплакивает государя, поражается его человеколюбию: «Последнее его деяние было сострадание и человеколюбие, – он шел оказать помощь раненому».
Город погружается в траур, все лавки закрыты, улицы опустели.
И тут мы читаем написанное рукой нашего бывшего крепостного: «На смерть Государя написал стихи и послал в «Новое время». Знаю наперед, что не напечатают, но я удовлетворил свою душу, исполнил свой долг. Если и не напечатают, все-таки хоть редакция да будет знать, что чувствуют бывшие крепостные и как чтут память Царя-Освободителя. Что такое я? Маленькая спица. А между тем мне Царь сделал все. Он переродил меня. Я был раб, а теперь свободный гражданин. Какое счастье для человека свобода. А свободой мы обязаны ему, доброму Государю, так бесчеловечно убитому. Все эти дни мы рассуждали только о том, какие следует принять меры против этих злодеев. Собираем деньги на памятник».
И помните, я говорил, что у нас еще раз всплывет, возникнет тема театра?
Вот она.
«Возвратившись в Петербург, пошел в театр, в балет. Публика молчаливая, в получерном, лица бледные, серьезные, таинственные. Так и смахивают все на социалистов...».