Какая неожиданная перекличка темы «чистоты» в бытовой жизни одного нашего выдающегося русского поэта и в нравоучительном стихотворении, которое мы помним с детства.
Корней Чуковский однажды сказал об Александре Блоке, что тот был до болезненности аккуратным. Что у него по карманам всегда было рассовано несколько записных книжечек (именно «книжечек» – так говорит Чуковский: не «книжек»), и он все, что ему нужно, «аккуратненько записывает» во все эти книжечки.
Блок читал все декреты, а речь идет уже именно о послереволюционных временах, отсюда и это слово, вырезал, сортировал и носил в пиджаке. Зачем? Чтоб сверяться? Если вдруг возникнет какая-нибудь проблема?
А еще Чуковский замечал, что нельзя представить вокруг Блока мусор. Или вообразить кавардак у него на столе. Или на диване. «Все линии отчетливы и чисты».
Я думаю, это не случайно. Блок верил в гармонию. Считал, что задача художника – улавливать звуки в «хаосе» и приводить их в стройный порядок. Ну чего тогда не начать с письменного стола?
А во многих стихах всё смерч, всё летящий снег, хотя, когда снег ложится на землю, тоже возникает тогда своя строгая гармония. Но потом опять завьюжит, закрутит, заметет.
И опять, опять снега Замели следы...
Над пустыней снежных мест Дремлют две звезды.
И поют, поют рога. Над парами злой воды Вьюга строит белый крест, Рассыпает снежный крест, Одинокий смерч.
И вдали, вдали, вдали, Между небом и землей Веселится смерть.
И за тучей снеговой Задремали корабли - Опрокинутые в твердь Станы снежных мачт.
И в полях гуляет смерть – Снеговой трубач...
И вздымает вьюга смерч, Строит белый, снежный крест, Заметает твердь... Разрушает снежный крест И бежит от снежных мест... И опять глядится смерть С беззакатных звезд...
(Из цикла «Снежная маска»)
Не то с Ахматовой. Многие ее современники говорили, что в комнатах, где жила Ахматова, все было далеко от совершенного порядка.
То ли это была черта ее характера, то ли сознательной жизненной позицией: дескать, такая вот отрешенность от быта. А может, специальным подчеркиванием её «бытовой беспомощности».
Например, вошедшая в легенды бытовая неприспособленность. Ахматова то ли совершенно не умела, то ли не хотела заниматься домашним хозяйством.
Утверждала, что не умеет пользоваться газовой плитой. Годами жила в комнате, где из мебели были только железная кровать, стол и пара стульев. Очень легкораздаривала вещи, не стремилась к уюту.
От тебя я сердце скрыла, Словно бросила в Неву… Прирученной и бескрылой Я в дому твоем живу. Только… ночью слышу скрипы. Что там — в сумраках чужих? Шереметевские липы… Перекличка домовых… Осторожно подступает, Как журчание воды, К уху жарко приникает Черный шепоток беды И бормочет, словно дело Ей всю ночь возиться тут: «Ты уюта захотела, Знаешь, где он – твой уют?»
Иногда мне кажется, что эта безбытность все-таки была именно сознательным ахматовским жестом. Например, она могла годами носить старое, заштопанное платье. Но да, делала это с таким подчеркнутым достоинством, что платье уже казалось королевским нарядом. Нищим королевским нарядом – тут это стоит подчеркнуть.
Вообще сделала эту небрежность в одежде и укладе своем, как теперь бы сказали, «фишкой». Могла выйти в молодости к гостям с распущенными волосами или накинуть шаль поверх домашнего платья, что давало нужный эффект: «ложноклассическая» величественность. Вот такая вот мудрость в бедности и простоте. Почти величие.
Я научилась просто, мудро жить, Смотреть на небо и молиться Богу, И долго перед вечером бродить, Чтоб утомить ненужную тревогу. Когда шуршат в овраге лопухи И никнет гроздь рябины желто-красной, Слагаю я веселые стихи О жизни тленной, тленной и прекрасной. Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь Пушистый кот, мурлыкает умильней, И яркий загорается огонь На башенке озерной лесопильни. Лишь изредка прорезывает тишь Крик аиста, слетевшего на крышу. И если в дверь мою ты постучишь, Мне кажется, я даже не услышу.
В быту Ахматова вся такая небрежная, а в стихах часто всё наоборот: сдержанность и простота линий.
Перед весной бывают дни такие: Под плотным снегом отдыхает луг, Шумят деревья весело-сухие, И теплый ветер нежен и упруг. И легкости своей дивится тело, И дома своего не узнаешь, А песню ту, что прежде надоела, Как новую, с волнением поешь.
Но что-то мы, увлекшись Ахматовой, забыли о Блоке. Блок до болезненности аккуратный человек. Как будто это не он автор знаменитых стихов о безумии и гибели. «Любит каждую вещь обвернуть бумажечкой, перевязать веревочкой; страшно ему нравятся футлярчики, коробочки. Самая растрепанная книга, побывавшая в его руках, становится чище, приглаженнее», – вспоминает Чуковский.
Они даже стали с Чуковским немного такими ребячливыми заговорщиками: когда Чуковский отметил его особенность, они с веселым пониманием переглядываются, когда он проявляет свою манию опрятности.
А еще странность: всё, что Блок слышит, он старается зафиксировать в записной книжке.
«... вынимает ее раз двадцать во время заседания, записывает (что? что?) – и, аккуратно сложив и чуть не дунув на нее, неторопливо кладет в специально предназначенный карман», – так тоже, между прочим, фиксирует Чуковский. Аккуратность памяти.
О, я хочу безумно жить, Все сущее – увековечить, Безличное – вочеловечить, Несбывшееся – воплотить!
Пусть душит жизни сон тяжелый, Пусть задыхаюсь в этом сне, – Быть может, юноша веселый В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство – разве это Сокрытый двигатель его? Он весь – дитя добра и света, Он весь – свободы торжество!
(Александр Блок)
И тут мне показалась забавной та параллель, обещанная в начале: это же Мойдодыр. Блок – это символический Мойдодыр. Вот и Чуковский опять выходит вперед на авансцену.
Помните?
Вдруг из маминой из спальни, Кривоногий и хромой, Выбегает умывальник И качает головой: «Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, Неумытый поросёнок! Ты чернее трубочиста, Полюбуйся на себя: У тебя на шее вакса, У тебя под носом клякса, У тебя такие руки, Что сбежали даже брюки, Даже брюки, даже брюки Убежали от тебя.
«Мойдодыр» Корнея Чуковского был написан в 1921 году, а опубликован в 1923-м. Знаменитая теперь нравоучительная сказка, можно даже сказать, педагогическая сказка. Она борется с нежеланием детей умываться.
Говорят, что история этого текста имеет отношение к младшей дочерью писателя, Муре. Которая плакала и не хотела мыться, этим и заставив отца сымпровизировать ритмичные строки про «стыд и срам». Потом он уже решил досочинить и остальные стихи, чтобы превратить умывание дочери в увлекательную игру.
Но вот чего я не знал, так это то, что первое издание 1923 года, которое вышло с иллюстрациями художника Анненкова, имело подзаголовок «Кинематограф для детей». Почему кинематограф?
Может, потому что сюжет там развивается быстро, прям как в немом кино?
Одеяло Убежало, Улетела простыня, И подушка, Как лягушка, Ускакала от меня.
Я за свечку, Свечка – в печку! Я за книжку, Та – бежать И вприпрыжку Под кровать!
Я хочу напиться чаю, К самовару подбегаю, Но пузатый от меня Убежал, как от огня.
Что такое? Что случилось? Отчего же Всё кругом Завертелось, Закружилось И помчалось колесом?
Утюги за сапогами, Сапоги за пирогами, Пироги за утюгами, Кочерга за кушаком – Всё вертится, И кружится, И несётся кувырком.
Оказывается, не только Мура не хотела умываться по утрам (стыд и срам). Пригодилось это длинное стихотворение и для всей пролетарской России.
Дело в том, что легкомысленное отношение населения России к вопросам гигиены многих удивляло ещё в дореволюционные годы. Как заметил английский посол Джордж Добсон, в период вспышек холеры в 1910 году жители Санкт-Петербурга «с величайшим пренебрежением относятся как к холере, так и к принимаемым против неё мерам». И это несмотря на то, что специалисты постоянно говорили о необходимости соблюдать элементарную гигиену.
Оказывается, в 1920-е годы в Советской России разразилась пандемия испанского гриппа и холеры, но в стране был большой дефицит не только средств гигиены, но и горячей воды, а также чистого белья.
Подсчитали, что во время Гражданской войны на фронте от инфекций умерло едва ли не больше солдат, чем от боевых действий.
Ну на то она и смута, на то она и гражданская война. Мало госпиталей, тяжелобольные солдаты отправляются домой, а вместе с ними туда отправляются невидимой контрабандой тиф и дифтерия.
И никакой «культуры быта». Где мыло душистое, где полотенце пушистое? Да ну их. Это всё буржуазные пережитки.
И вот в 1921 и появилась эта сказка.
Рано утром на рассвете Умываются мышата, И котята, и утята, И жучки, и паучки.
Ты один не умывался И грязнулею остался, И сбежали от грязнули И чулки и башмаки.
Я – Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир!
Если топну я ногою, Позову моих солдат, В эту комнату толпою Умывальники влетят, И залают, и завоют, И ногами застучат, И тебе головомойку, Неумытому, дадут – Прямо в Мойку, Прямо в Мойку С головою окунут!»
Еще, видимо, разношерстному и перемешанному бурями и социальными катастрофами населению все эти рассказы о микробах – невидимых существах, которые способны в небольшой срок заразить и убить миллионы людей, – казались слишком фантастическими. «Их же не видно».
И вот тут и появляется грозный Мойдодыр. Обратите внимание: он же начальник, воин, полководец. Более того: он грозен, он стыдит, он требует выполнять приказ.
Он ударил в медный таз И вскричал: «Кара-барас!»
Но если бы Чуковский в своей сказке только пугал, то она бы не сработала. Нет, он там учит, веселит, распускает узоры детской нестрашной фантастики и игрушечного волшебства.
К слову сказать, именно это и не понравилось царившим тогда в литературе рапповцам и пролеткультовцам. Они стали упрекать Чуковского в излишнем эстетстве.
Но какое эстетство? Это же сказка: она и должна быть красивой, увлекательной.
И вот уже Чуковский оправдывается в письме к Госиздату: «Чуждаюсь ли тенденции я в своих детских книгах. Нисколько! Например, тенденция "Мойдодыра" – страстный призыв маленьких к чистоте, к умыванию. […] Я знаю сотни случаев, где "Мойдодыр" сыграл роль наркомздрава для маленьких. Та же тенденция и у "Федорина Горя". Там пропаганда гигиены, санитарии, уважения к вещам, которого так не хватает нашей юной культуре. […] Тенденция моего "Лимпопо" – это уважение к медицине и докторам – тоже не лишнее в малокультурной стране».
Точно. Мы же совсем забыли про «Федорино горе», там ведь тоже основная тема – тема чистоты. И тот же прием: бегство вещей.
Но, как черная железная нога, Побежала, поскакала кочерга. И помчалися по улице ножи: «Эй, держи, держи, держи, держи, держи!» И кастрюля на бегу Закричала утюгу: «Я бегу, бегу, бегу, Удержаться не могу!»
Вот и чайник за кофейником бежит, Тараторит, тараторит, дребезжит…
Утюги бегут покрякивают, Через лужи, через лужи перескакивают.
А за ними блюдца, блюдца – Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля! Вдоль по улице несутся – Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля! На стаканы – дзынь! – натыкаются, И стаканы – дзынь! – разбиваются.
А за нею вилки, Рюмки да бутылки, Чашки да ложки Скачут по дорожке.
Из окошка вывалился стол И пошел, пошел, пошел, пошел, пошел…
А на нем, а на нем, Как на лошади верхом, Самоварище сидит И товарищам кричит: «Уходите, бегите, спасайтеся!»
И в железную трубу: «Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!»
Чуковский понимал, что ребенка не увлечет назидательный призыв умываться или мыть посуду. Абстрактные рассуждения тут не работают, детям станет скучно. Неееет, понимает Чуковский: детей надо сперва чуть напугать, а потом рассмешить. Так всё и работает.
А еще он настаивал на правильных иллюстрациях. «Те стихи, с которыми художнику нечего делать, совершенно непригодны для ребят».
И тут, думаю, художники столкнулись с некоторыми сложностями.
«Кривоногий и хромой». Как его нарисовать? Ну кривоногость, понятно. А хромоту?
И как совместить и одновременно суровые черты и добрые? Мойдодыр же военачальник. Но он наш военачальник.
И вот художник Анненков посылает Чуковскому рисунки с письмом:
«Милый Корней Иванович, посылаю Вам моего Мойдодыра. Нарочно не захожу сам, чтобы Вы могли совершенно спокойно, без автора, критиковать рисунок. Если я верно изобразил Мойдодыра и Вы находите рисунок интересным, – я легко справлюсь с остальными. Мойдодыр меня замучил: я сделал около 10 вариантов. Сегодня вечером зайду к Вам узнать Ваше мнение».
Это и был тот первый нарисованный Мойдодыр. Художник собрал образ Мойдодыра из бытовых мелочей. Дал умывальнику руки-ноги: водосточные трубы. Накинул полотенца на локти. На голову надел каску – кувшин для воды. А из мочалки сделал бороду и усы.
Кто-то, кстати, находил сходство нарисованного Мойдодыра с самим Чуковским.
Там даже в конце книжки возникает воспитательная утопия: мышата плещутся в чашках чая, котята купаются в мисках супа, а муха пролетает над паутиной и льет из лейки на хозяина неубранных углов, паука.
Интересно, не тогда ли задумал Чуковский свою следующую, всем теперь известную сказку, сказку – про Муху?
В первом издании и возникает это слово «кинематограф». Кинематограф для детей. Перед нами даже не книжка, а застывший мультфильм.
Ну и много еще иллюстраторов потом рисовали «своего» Мойдодыра.
Владимир Конашевич, например, освобождает Мойдодыра от тяжелых водосточных труб, а вместо труб делает руками рук полотенца. И стоит уже Мойдодыр, и идет на изящно искривлённых ножках.
Тут и мыло подскочило И вцепилось в волоса, И юлило, и мылило, И кусало, как оса.
А от бешеной мочалки Я помчался, как от палки, А она за мной, за мной По Садовой, по Сенной.
Я к Таврическому саду, Перепрыгнул чрез ограду, А она за мною мчится И кусает, как волчица.
Вдруг навстречу мой хороший, Мой любимый Крокодил. Он с Тотошей и Кокошей По аллее проходил
И мочалку, словно галку, Словно галку, проглотил. А потом как зарычит На меня, Как ногами застучит На меня: «Уходи-ка ты домой, Говорит, Да лицо своё умой, Говорит, А не то как налечу, Говорит, Растопчу и проглочу!» Говорит.
Мы помним этого крокодила с Тотошей и Кокошей: они уже появлялись в одной из сказок. То есть перед нами целая поэтическая вселенная, лабиринт.
Но и потом Мойдодыр меняется.
В 1939 году на киностудии «Союзмультфильм» выходит мультипликационная версия «Мойдодыра». Там уже Мойдодыр потерял всю свою первоначальную буржуазность. Он наш, советский. Вместо достаточно изящного первоначального высокого шкафчика на ножках возникает что-то типа табурета. Кувшин, который напоминал политически незрелый котелок, заменяется на простонародный таз. Мойдодыр больше не демонический герой. Он просто справедливый старший товарищ – может, вожатый.
Как пустился я по улице бежать, Прибежал я к умывальнику опять.
Мылом, мылом Мылом, мылом Умывался без конца, Смыл и ваксу И чернила С неумытого лица.
И сейчас же брюки, брюки Так и прыгнули мне в руки.
А за ними пирожок: «Ну-ка, съешь меня, дружок!»
А за ним и бутерброд: Подскочил – и прямо в рот!
Вот и книжка воротилась, Воротилася тетрадь, И грамматика пустилась С арифметикой плясать.
Тут Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир, Подбежал ко мне, танцуя, И, целуя, говорил:
«Вот теперь тебя люблю я, Вот теперь тебя хвалю я! Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!»
Надо, надо умываться По утрам и вечерам,
А нечистым Трубочистам – Стыд и срам! Стыд и срам!
Интересно, читают ли современные малыши книжку про Мойдодыра? Смотрят ли мультфильм? Или у них теперь свои герои, свои сказки? Которые нам непонятны, избыточны и чересчур жестоки.
Да и на дачах теперь таких умывальников в конце дачного участка не стоит. Всё другое.