Какая неожиданная перекличка темы «чистоты» в бытовой жизни одного нашего выдающегося русского поэта и в нравоучительном стихотворении, которое мы помним с детства.
Корней Чуковский однажды сказал об Александре Блоке, что тот был до болезненности аккуратным. Что у него по карманам всегда было рассовано несколько записных книжечек (именно «книжечек» – так говорит Чуковский: не «книжек»), и он все, что ему нужно, «аккуратненько записывает» во все эти книжечки.
Блок читал все декреты, а речь идет уже именно о послереволюционных временах, отсюда и это слово, вырезал, сортировал и носил в пиджаке. Зачем? Чтоб сверяться? Если вдруг возникнет какая-нибудь проблема?
А еще Чуковский замечал, что нельзя представить вокруг Блока мусор. Или вообразить кавардак у него на столе. Или на диване. «Все линии отчетливы и чисты».
Я думаю, это не случайно. Блок верил в гармонию. Считал, что задача художника – улавливать звуки в «хаосе» и приводить их в стройный порядок. Ну чего тогда не начать с письменного стола?
А во многих стихах всё смерч, всё летящий снег, хотя, когда снег ложится на землю, тоже возникает тогда своя строгая гармония. Но потом опять завьюжит, закрутит, заметет.
И опять, опять снега
Замели следы...
Над пустыней снежных мест
Дремлют две звезды.
И поют, поют рога.
Над парами злой воды
Вьюга строит белый крест,
Рассыпает снежный крест,
Одинокий смерч.
И вдали, вдали, вдали,
Между небом и землей
Веселится смерть.
И за тучей снеговой
Задремали корабли -
Опрокинутые в твердь
Станы снежных мачт.
И в полях гуляет смерть –
Снеговой трубач...
И вздымает вьюга смерч,
Строит белый, снежный крест,
Заметает твердь...
Разрушает снежный крест
И бежит от снежных мест...
И опять глядится смерть
С беззакатных звезд...
(Из цикла «Снежная маска»)
Не то с Ахматовой. Многие ее современники говорили, что в комнатах, где жила Ахматова, все было далеко от совершенного порядка.
То ли это была черта ее характера, то ли сознательной жизненной позицией: дескать, такая вот отрешенность от быта. А может, специальным подчеркиванием её «бытовой беспомощности».
Например, вошедшая в легенды бытовая неприспособленность. Ахматова то ли совершенно не умела, то ли не хотела заниматься домашним хозяйством.
Утверждала, что не умеет пользоваться газовой плитой. Годами жила в комнате, где из мебели были только железная кровать, стол и пара стульев. Очень легко раздаривала вещи, не стремилась к уюту.
От тебя я сердце скрыла,
Словно бросила в Неву…
Прирученной и бескрылой
Я в дому твоем живу.
Только… ночью слышу скрипы.
Что там — в сумраках чужих?
Шереметевские липы…
Перекличка домовых…
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды
И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возиться тут:
«Ты уюта захотела,
Знаешь, где он – твой уют?»
Иногда мне кажется, что эта безбытность все-таки была именно сознательным ахматовским жестом. Например, она могла годами носить старое, заштопанное платье. Но да, делала это с таким подчеркнутым достоинством, что платье уже казалось королевским нарядом. Нищим королевским нарядом – тут это стоит подчеркнуть.
Вообще сделала эту небрежность в одежде и укладе своем, как теперь бы сказали, «фишкой». Могла выйти в молодости к гостям с распущенными волосами или накинуть шаль поверх домашнего платья, что давало нужный эффект: «ложноклассическая» величественность. Вот такая вот мудрость в бедности и простоте. Почти величие.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
В быту Ахматова вся такая небрежная, а в стихах часто всё наоборот: сдержанность и простота линий.
Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И теплый ветер нежен и упруг.
И легкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаешь,
А песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поешь.
Но что-то мы, увлекшись Ахматовой, забыли о Блоке. Блок до болезненности аккуратный человек. Как будто это не он автор знаменитых стихов о безумии и гибели. «Любит каждую вещь обвернуть бумажечкой, перевязать веревочкой; страшно ему нравятся футлярчики, коробочки. Самая растрепанная книга, побывавшая в его руках, становится чище, приглаженнее», – вспоминает Чуковский.
Они даже стали с Чуковским немного такими ребячливыми заговорщиками: когда Чуковский отметил его особенность, они с веселым пониманием переглядываются, когда он проявляет свою манию опрятности.
А еще странность: всё, что Блок слышит, он старается зафиксировать в записной книжке.
«... вынимает ее раз двадцать во время заседания, записывает (что? что?) – и, аккуратно сложив и чуть не дунув на нее, неторопливо кладет в специально предназначенный карман», – так тоже, между прочим, фиксирует Чуковский. Аккуратность памяти.
О, я хочу безумно жить,
Все сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!
Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, –
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!
(Александр Блок)
И тут мне показалась забавной та параллель, обещанная в начале: это же Мойдодыр. Блок – это символический Мойдодыр. Вот и Чуковский опять выходит вперед на авансцену.
Помните?
Вдруг из маминой из спальни,
Кривоногий и хромой,
Выбегает умывальник
И качает головой:
«Ах ты, гадкий, ах ты, грязный,
Неумытый поросёнок!
Ты чернее трубочиста,
Полюбуйся на себя:
У тебя на шее вакса,
У тебя под носом клякса,
У тебя такие руки,
Что сбежали даже брюки,
Даже брюки, даже брюки
Убежали от тебя.
«Мойдодыр» Корнея Чуковского был написан в 1921 году, а опубликован в 1923-м. Знаменитая теперь нравоучительная сказка, можно даже сказать, педагогическая сказка. Она борется с нежеланием детей умываться.
Говорят, что история этого текста имеет отношение к младшей дочерью писателя, Муре. Которая плакала и не хотела мыться, этим и заставив отца сымпровизировать ритмичные строки про «стыд и срам». Потом он уже решил досочинить и остальные стихи, чтобы превратить умывание дочери в увлекательную игру.
Но вот чего я не знал, так это то, что первое издание 1923 года, которое вышло с иллюстрациями художника Анненкова, имело подзаголовок «Кинематограф для детей». Почему кинематограф?
Может, потому что сюжет там развивается быстро, прям как в немом кино?
Одеяло
Убежало,
Улетела простыня,
И подушка,
Как лягушка,
Ускакала от меня.
Я за свечку,
Свечка – в печку!
Я за книжку,
Та – бежать
И вприпрыжку
Под кровать!
Я хочу напиться чаю,
К самовару подбегаю,
Но пузатый от меня
Убежал, как от огня.
Что такое?
Что случилось?
Отчего же
Всё кругом
Завертелось,
Закружилось
И помчалось колесом?
Утюги за сапогами,
Сапоги за пирогами,
Пироги за утюгами,
Кочерга за кушаком –
Всё вертится,
И кружится,
И несётся кувырком.
Оказывается, не только Мура не хотела умываться по утрам (стыд и срам). Пригодилось это длинное стихотворение и для всей пролетарской России.
Дело в том, что легкомысленное отношение населения России к вопросам гигиены многих удивляло ещё в дореволюционные годы. Как заметил английский посол Джордж Добсон, в период вспышек холеры в 1910 году жители Санкт-Петербурга «с величайшим пренебрежением относятся как к холере, так и к принимаемым против неё мерам». И это несмотря на то, что специалисты постоянно говорили о необходимости соблюдать элементарную гигиену.
Оказывается, в 1920-е годы в Советской России разразилась пандемия испанского гриппа и холеры, но в стране был большой дефицит не только средств гигиены, но и горячей воды, а также чистого белья.
Подсчитали, что во время Гражданской войны на фронте от инфекций умерло едва ли не больше солдат, чем от боевых действий.
Ну на то она и смута, на то она и гражданская война. Мало госпиталей, тяжелобольные солдаты отправляются домой, а вместе с ними туда отправляются невидимой контрабандой тиф и дифтерия.
И никакой «культуры быта». Где мыло душистое, где полотенце пушистое? Да ну их. Это всё буржуазные пережитки.
И вот в 1921 и появилась эта сказка.
Рано утром на рассвете
Умываются мышата,
И котята, и утята,
И жучки, и паучки.
Ты один не умывался
И грязнулею остался,
И сбежали от грязнули
И чулки и башмаки.
Я – Великий Умывальник,
Знаменитый Мойдодыр,
Умывальников Начальник
И мочалок Командир!
Если топну я ногою,
Позову моих солдат,
В эту комнату толпою
Умывальники влетят,
И залают, и завоют,
И ногами застучат,
И тебе головомойку,
Неумытому, дадут –
Прямо в Мойку,
Прямо в Мойку
С головою окунут!»
Еще, видимо, разношерстному и перемешанному бурями и социальными катастрофами населению все эти рассказы о микробах – невидимых существах, которые способны в небольшой срок заразить и убить миллионы людей, – казались слишком фантастическими. «Их же не видно».
И вот тут и появляется грозный Мойдодыр. Обратите внимание: он же начальник, воин, полководец. Более того: он грозен, он стыдит, он требует выполнять приказ.
Он ударил в медный таз
И вскричал: «Кара-барас!»
Но если бы Чуковский в своей сказке только пугал, то она бы не сработала. Нет, он там учит, веселит, распускает узоры детской нестрашной фантастики и игрушечного волшебства.
К слову сказать, именно это и не понравилось царившим тогда в литературе рапповцам и пролеткультовцам. Они стали упрекать Чуковского в излишнем эстетстве.
Но какое эстетство? Это же сказка: она и должна быть красивой, увлекательной.
И вот уже Чуковский оправдывается в письме к Госиздату: «Чуждаюсь ли тенденции я в своих детских книгах. Нисколько! Например, тенденция "Мойдодыра" – страстный призыв маленьких к чистоте, к умыванию. […] Я знаю сотни случаев, где "Мойдодыр" сыграл роль наркомздрава для маленьких. Та же тенденция и у "Федорина Горя". Там пропаганда гигиены, санитарии, уважения к вещам, которого так не хватает нашей юной культуре. […] Тенденция моего "Лимпопо" – это уважение к медицине и докторам – тоже не лишнее в малокультурной стране».
Точно. Мы же совсем забыли про «Федорино горе», там ведь тоже основная тема – тема чистоты. И тот же прием: бегство вещей.
Но, как черная железная нога,
Побежала, поскакала кочерга.
И помчалися по улице ножи:
«Эй, держи, держи, держи, держи, держи!»
И кастрюля на бегу
Закричала утюгу:
«Я бегу, бегу, бегу,
Удержаться не могу!»
Вот и чайник за кофейником бежит,
Тараторит, тараторит, дребезжит…
Утюги бегут покрякивают,
Через лужи, через лужи
перескакивают.
А за ними блюдца, блюдца –
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
Вдоль по улице несутся –
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
На стаканы – дзынь! – натыкаются,
И стаканы – дзынь! – разбиваются.
И бежит, бренчит, стучит сковорода:
«Вы куда? куда? куда? куда? куда?»
А за нею вилки,
Рюмки да бутылки,
Чашки да ложки
Скачут по дорожке.
Из окошка вывалился стол
И пошел, пошел, пошел,
пошел, пошел…
А на нем, а на нем,
Как на лошади верхом,
Самоварище сидит
И товарищам кричит:
«Уходите, бегите, спасайтеся!»
И в железную трубу:
«Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!»
Чуковский понимал, что ребенка не увлечет назидательный призыв умываться или мыть посуду. Абстрактные рассуждения тут не работают, детям станет скучно. Неееет, понимает Чуковский: детей надо сперва чуть напугать, а потом рассмешить. Так всё и работает.
А еще он настаивал на правильных иллюстрациях. «Те стихи, с которыми художнику нечего делать, совершенно непригодны для ребят».
И тут, думаю, художники столкнулись с некоторыми сложностями.
«Кривоногий и хромой». Как его нарисовать? Ну кривоногость, понятно. А хромоту?
И как совместить и одновременно суровые черты и добрые? Мойдодыр же военачальник. Но он наш военачальник.
И вот художник Анненков посылает Чуковскому рисунки с письмом:
«Милый Корней Иванович, посылаю Вам моего Мойдодыра. Нарочно не захожу сам, чтобы Вы могли совершенно спокойно, без автора, критиковать рисунок. Если я верно изобразил Мойдодыра и Вы находите рисунок интересным, – я легко справлюсь с остальными. Мойдодыр меня замучил: я сделал около 10 вариантов. Сегодня вечером зайду к Вам узнать Ваше мнение».
Это и был тот первый нарисованный Мойдодыр. Художник собрал образ Мойдодыра из бытовых мелочей. Дал умывальнику руки-ноги: водосточные трубы. Накинул полотенца на локти. На голову надел каску – кувшин для воды. А из мочалки сделал бороду и усы.
Кто-то, кстати, находил сходство нарисованного Мойдодыра с самим Чуковским.
Там даже в конце книжки возникает воспитательная утопия: мышата плещутся в чашках чая, котята купаются в мисках супа, а муха пролетает над паутиной и льет из лейки на хозяина неубранных углов, паука.
Интересно, не тогда ли задумал Чуковский свою следующую, всем теперь известную сказку, сказку – про Муху?
В первом издании и возникает это слово «кинематограф». Кинематограф для детей. Перед нами даже не книжка, а застывший мультфильм.
Ну и много еще иллюстраторов потом рисовали «своего» Мойдодыра.
Владимир Конашевич, например, освобождает Мойдодыра от тяжелых водосточных труб, а вместо труб делает руками рук полотенца. И стоит уже Мойдодыр, и идет на изящно искривлённых ножках.
«Моем, моем трубочиста
Чисто, чисто, чисто, чисто!
Будет, будет трубочист
Чист, чист, чист, чист!»
Тут и мыло подскочило
И вцепилось в волоса,
И юлило, и мылило,
И кусало, как оса.
А от бешеной мочалки
Я помчался, как от палки,
А она за мной, за мной
По Садовой, по Сенной.
Я к Таврическому саду,
Перепрыгнул чрез ограду,
А она за мною мчится
И кусает, как волчица.
Вдруг навстречу мой хороший,
Мой любимый Крокодил.
Он с Тотошей и Кокошей
По аллее проходил
И мочалку, словно галку,
Словно галку, проглотил.
А потом как зарычит
На меня,
Как ногами застучит
На меня:
«Уходи-ка ты домой,
Говорит,
Да лицо своё умой,
Говорит,
А не то как налечу,
Говорит,
Растопчу и проглочу!»
Говорит.
Мы помним этого крокодила с Тотошей и Кокошей: они уже появлялись в одной из сказок. То есть перед нами целая поэтическая вселенная, лабиринт.
Но и потом Мойдодыр меняется.
В 1939 году на киностудии «Союзмультфильм» выходит мультипликационная версия «Мойдодыра». Там уже Мойдодыр потерял всю свою первоначальную буржуазность. Он наш, советский. Вместо достаточно изящного первоначального высокого шкафчика на ножках возникает что-то типа табурета. Кувшин, который напоминал политически незрелый котелок, заменяется на простонародный таз. Мойдодыр больше не демонический герой. Он просто справедливый старший товарищ – может, вожатый.
Как пустился я по улице
бежать,
Прибежал я к умывальнику
опять.
Мылом, мылом
Мылом, мылом
Умывался без конца,
Смыл и ваксу
И чернила
С неумытого лица.
И сейчас же брюки, брюки
Так и прыгнули мне в руки.
А за ними пирожок:
«Ну-ка, съешь меня, дружок!»
А за ним и бутерброд:
Подскочил – и прямо в рот!
Вот и книжка воротилась,
Воротилася тетрадь,
И грамматика пустилась
С арифметикой плясать.
Тут Великий Умывальник,
Знаменитый Мойдодыр,
Умывальников Начальник
И мочалок Командир,
Подбежал ко мне, танцуя,
И, целуя, говорил:
«Вот теперь тебя люблю я,
Вот теперь тебя хвалю я!
Наконец-то ты, грязнуля,
Мойдодыру угодил!»
Надо, надо умываться
По утрам и вечерам,
А нечистым
Трубочистам –
Стыд и срам!
Стыд и срам!
Интересно, читают ли современные малыши книжку про Мойдодыра? Смотрят ли мультфильм? Или у них теперь свои герои, свои сказки? Которые нам непонятны, избыточны и чересчур жестоки.
Да и на дачах теперь таких умывальников в конце дачного участка не стоит. Всё другое.
Прощай, Мойдодыр.
Корней Чуковский однажды сказал об Александре Блоке, что тот был до болезненности аккуратным. Что у него по карманам всегда было рассовано несколько записных книжечек (именно «книжечек» – так говорит Чуковский: не «книжек»), и он все, что ему нужно, «аккуратненько записывает» во все эти книжечки.
Блок читал все декреты, а речь идет уже именно о послереволюционных временах, отсюда и это слово, вырезал, сортировал и носил в пиджаке. Зачем? Чтоб сверяться? Если вдруг возникнет какая-нибудь проблема?
А еще Чуковский замечал, что нельзя представить вокруг Блока мусор. Или вообразить кавардак у него на столе. Или на диване. «Все линии отчетливы и чисты».
Я думаю, это не случайно. Блок верил в гармонию. Считал, что задача художника – улавливать звуки в «хаосе» и приводить их в стройный порядок. Ну чего тогда не начать с письменного стола?
А во многих стихах всё смерч, всё летящий снег, хотя, когда снег ложится на землю, тоже возникает тогда своя строгая гармония. Но потом опять завьюжит, закрутит, заметет.
И опять, опять снега
Замели следы...
Над пустыней снежных мест
Дремлют две звезды.
И поют, поют рога.
Над парами злой воды
Вьюга строит белый крест,
Рассыпает снежный крест,
Одинокий смерч.
И вдали, вдали, вдали,
Между небом и землей
Веселится смерть.
И за тучей снеговой
Задремали корабли -
Опрокинутые в твердь
Станы снежных мачт.
И в полях гуляет смерть –
Снеговой трубач...
И вздымает вьюга смерч,
Строит белый, снежный крест,
Заметает твердь...
Разрушает снежный крест
И бежит от снежных мест...
И опять глядится смерть
С беззакатных звезд...
(Из цикла «Снежная маска»)
Не то с Ахматовой. Многие ее современники говорили, что в комнатах, где жила Ахматова, все было далеко от совершенного порядка.
То ли это была черта ее характера, то ли сознательной жизненной позицией: дескать, такая вот отрешенность от быта. А может, специальным подчеркиванием её «бытовой беспомощности».
Например, вошедшая в легенды бытовая неприспособленность. Ахматова то ли совершенно не умела, то ли не хотела заниматься домашним хозяйством.
Утверждала, что не умеет пользоваться газовой плитой. Годами жила в комнате, где из мебели были только железная кровать, стол и пара стульев. Очень легко раздаривала вещи, не стремилась к уюту.
От тебя я сердце скрыла,
Словно бросила в Неву…
Прирученной и бескрылой
Я в дому твоем живу.
Только… ночью слышу скрипы.
Что там — в сумраках чужих?
Шереметевские липы…
Перекличка домовых…
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды
И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возиться тут:
«Ты уюта захотела,
Знаешь, где он – твой уют?»
Иногда мне кажется, что эта безбытность все-таки была именно сознательным ахматовским жестом. Например, она могла годами носить старое, заштопанное платье. Но да, делала это с таким подчеркнутым достоинством, что платье уже казалось королевским нарядом. Нищим королевским нарядом – тут это стоит подчеркнуть.
Вообще сделала эту небрежность в одежде и укладе своем, как теперь бы сказали, «фишкой». Могла выйти в молодости к гостям с распущенными волосами или накинуть шаль поверх домашнего платья, что давало нужный эффект: «ложноклассическая» величественность. Вот такая вот мудрость в бедности и простоте. Почти величие.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
В быту Ахматова вся такая небрежная, а в стихах часто всё наоборот: сдержанность и простота линий.
Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И теплый ветер нежен и упруг.
И легкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаешь,
А песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поешь.
Но что-то мы, увлекшись Ахматовой, забыли о Блоке. Блок до болезненности аккуратный человек. Как будто это не он автор знаменитых стихов о безумии и гибели. «Любит каждую вещь обвернуть бумажечкой, перевязать веревочкой; страшно ему нравятся футлярчики, коробочки. Самая растрепанная книга, побывавшая в его руках, становится чище, приглаженнее», – вспоминает Чуковский.
Они даже стали с Чуковским немного такими ребячливыми заговорщиками: когда Чуковский отметил его особенность, они с веселым пониманием переглядываются, когда он проявляет свою манию опрятности.
А еще странность: всё, что Блок слышит, он старается зафиксировать в записной книжке.
«... вынимает ее раз двадцать во время заседания, записывает (что? что?) – и, аккуратно сложив и чуть не дунув на нее, неторопливо кладет в специально предназначенный карман», – так тоже, между прочим, фиксирует Чуковский. Аккуратность памяти.
О, я хочу безумно жить,
Все сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!
Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, –
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!
(Александр Блок)
И тут мне показалась забавной та параллель, обещанная в начале: это же Мойдодыр. Блок – это символический Мойдодыр. Вот и Чуковский опять выходит вперед на авансцену.
Помните?
Вдруг из маминой из спальни,
Кривоногий и хромой,
Выбегает умывальник
И качает головой:
«Ах ты, гадкий, ах ты, грязный,
Неумытый поросёнок!
Ты чернее трубочиста,
Полюбуйся на себя:
У тебя на шее вакса,
У тебя под носом клякса,
У тебя такие руки,
Что сбежали даже брюки,
Даже брюки, даже брюки
Убежали от тебя.
«Мойдодыр» Корнея Чуковского был написан в 1921 году, а опубликован в 1923-м. Знаменитая теперь нравоучительная сказка, можно даже сказать, педагогическая сказка. Она борется с нежеланием детей умываться.
Говорят, что история этого текста имеет отношение к младшей дочерью писателя, Муре. Которая плакала и не хотела мыться, этим и заставив отца сымпровизировать ритмичные строки про «стыд и срам». Потом он уже решил досочинить и остальные стихи, чтобы превратить умывание дочери в увлекательную игру.
Но вот чего я не знал, так это то, что первое издание 1923 года, которое вышло с иллюстрациями художника Анненкова, имело подзаголовок «Кинематограф для детей». Почему кинематограф?
Может, потому что сюжет там развивается быстро, прям как в немом кино?
Одеяло
Убежало,
Улетела простыня,
И подушка,
Как лягушка,
Ускакала от меня.
Я за свечку,
Свечка – в печку!
Я за книжку,
Та – бежать
И вприпрыжку
Под кровать!
Я хочу напиться чаю,
К самовару подбегаю,
Но пузатый от меня
Убежал, как от огня.
Что такое?
Что случилось?
Отчего же
Всё кругом
Завертелось,
Закружилось
И помчалось колесом?
Утюги за сапогами,
Сапоги за пирогами,
Пироги за утюгами,
Кочерга за кушаком –
Всё вертится,
И кружится,
И несётся кувырком.
Оказывается, не только Мура не хотела умываться по утрам (стыд и срам). Пригодилось это длинное стихотворение и для всей пролетарской России.
Дело в том, что легкомысленное отношение населения России к вопросам гигиены многих удивляло ещё в дореволюционные годы. Как заметил английский посол Джордж Добсон, в период вспышек холеры в 1910 году жители Санкт-Петербурга «с величайшим пренебрежением относятся как к холере, так и к принимаемым против неё мерам». И это несмотря на то, что специалисты постоянно говорили о необходимости соблюдать элементарную гигиену.
Оказывается, в 1920-е годы в Советской России разразилась пандемия испанского гриппа и холеры, но в стране был большой дефицит не только средств гигиены, но и горячей воды, а также чистого белья.
Подсчитали, что во время Гражданской войны на фронте от инфекций умерло едва ли не больше солдат, чем от боевых действий.
Ну на то она и смута, на то она и гражданская война. Мало госпиталей, тяжелобольные солдаты отправляются домой, а вместе с ними туда отправляются невидимой контрабандой тиф и дифтерия.
И никакой «культуры быта». Где мыло душистое, где полотенце пушистое? Да ну их. Это всё буржуазные пережитки.
И вот в 1921 и появилась эта сказка.
Рано утром на рассвете
Умываются мышата,
И котята, и утята,
И жучки, и паучки.
Ты один не умывался
И грязнулею остался,
И сбежали от грязнули
И чулки и башмаки.
Я – Великий Умывальник,
Знаменитый Мойдодыр,
Умывальников Начальник
И мочалок Командир!
Если топну я ногою,
Позову моих солдат,
В эту комнату толпою
Умывальники влетят,
И залают, и завоют,
И ногами застучат,
И тебе головомойку,
Неумытому, дадут –
Прямо в Мойку,
Прямо в Мойку
С головою окунут!»
Еще, видимо, разношерстному и перемешанному бурями и социальными катастрофами населению все эти рассказы о микробах – невидимых существах, которые способны в небольшой срок заразить и убить миллионы людей, – казались слишком фантастическими. «Их же не видно».
И вот тут и появляется грозный Мойдодыр. Обратите внимание: он же начальник, воин, полководец. Более того: он грозен, он стыдит, он требует выполнять приказ.
Он ударил в медный таз
И вскричал: «Кара-барас!»
Но если бы Чуковский в своей сказке только пугал, то она бы не сработала. Нет, он там учит, веселит, распускает узоры детской нестрашной фантастики и игрушечного волшебства.
К слову сказать, именно это и не понравилось царившим тогда в литературе рапповцам и пролеткультовцам. Они стали упрекать Чуковского в излишнем эстетстве.
Но какое эстетство? Это же сказка: она и должна быть красивой, увлекательной.
И вот уже Чуковский оправдывается в письме к Госиздату: «Чуждаюсь ли тенденции я в своих детских книгах. Нисколько! Например, тенденция "Мойдодыра" – страстный призыв маленьких к чистоте, к умыванию. […] Я знаю сотни случаев, где "Мойдодыр" сыграл роль наркомздрава для маленьких. Та же тенденция и у "Федорина Горя". Там пропаганда гигиены, санитарии, уважения к вещам, которого так не хватает нашей юной культуре. […] Тенденция моего "Лимпопо" – это уважение к медицине и докторам – тоже не лишнее в малокультурной стране».
Точно. Мы же совсем забыли про «Федорино горе», там ведь тоже основная тема – тема чистоты. И тот же прием: бегство вещей.
Но, как черная железная нога,
Побежала, поскакала кочерга.
И помчалися по улице ножи:
«Эй, держи, держи, держи, держи, держи!»
И кастрюля на бегу
Закричала утюгу:
«Я бегу, бегу, бегу,
Удержаться не могу!»
Вот и чайник за кофейником бежит,
Тараторит, тараторит, дребезжит…
Утюги бегут покрякивают,
Через лужи, через лужи
перескакивают.
А за ними блюдца, блюдца –
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
Вдоль по улице несутся –
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
На стаканы – дзынь! – натыкаются,
И стаканы – дзынь! – разбиваются.
И бежит, бренчит, стучит сковорода:
«Вы куда? куда? куда? куда? куда?»
А за нею вилки,
Рюмки да бутылки,
Чашки да ложки
Скачут по дорожке.
Из окошка вывалился стол
И пошел, пошел, пошел,
пошел, пошел…
А на нем, а на нем,
Как на лошади верхом,
Самоварище сидит
И товарищам кричит:
«Уходите, бегите, спасайтеся!»
И в железную трубу:
«Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!»
Чуковский понимал, что ребенка не увлечет назидательный призыв умываться или мыть посуду. Абстрактные рассуждения тут не работают, детям станет скучно. Неееет, понимает Чуковский: детей надо сперва чуть напугать, а потом рассмешить. Так всё и работает.
А еще он настаивал на правильных иллюстрациях. «Те стихи, с которыми художнику нечего делать, совершенно непригодны для ребят».
И тут, думаю, художники столкнулись с некоторыми сложностями.
«Кривоногий и хромой». Как его нарисовать? Ну кривоногость, понятно. А хромоту?
И как совместить и одновременно суровые черты и добрые? Мойдодыр же военачальник. Но он наш военачальник.
И вот художник Анненков посылает Чуковскому рисунки с письмом:
«Милый Корней Иванович, посылаю Вам моего Мойдодыра. Нарочно не захожу сам, чтобы Вы могли совершенно спокойно, без автора, критиковать рисунок. Если я верно изобразил Мойдодыра и Вы находите рисунок интересным, – я легко справлюсь с остальными. Мойдодыр меня замучил: я сделал около 10 вариантов. Сегодня вечером зайду к Вам узнать Ваше мнение».
Это и был тот первый нарисованный Мойдодыр. Художник собрал образ Мойдодыра из бытовых мелочей. Дал умывальнику руки-ноги: водосточные трубы. Накинул полотенца на локти. На голову надел каску – кувшин для воды. А из мочалки сделал бороду и усы.
Кто-то, кстати, находил сходство нарисованного Мойдодыра с самим Чуковским.
Там даже в конце книжки возникает воспитательная утопия: мышата плещутся в чашках чая, котята купаются в мисках супа, а муха пролетает над паутиной и льет из лейки на хозяина неубранных углов, паука.
Интересно, не тогда ли задумал Чуковский свою следующую, всем теперь известную сказку, сказку – про Муху?
В первом издании и возникает это слово «кинематограф». Кинематограф для детей. Перед нами даже не книжка, а застывший мультфильм.
Ну и много еще иллюстраторов потом рисовали «своего» Мойдодыра.
Владимир Конашевич, например, освобождает Мойдодыра от тяжелых водосточных труб, а вместо труб делает руками рук полотенца. И стоит уже Мойдодыр, и идет на изящно искривлённых ножках.
«Моем, моем трубочиста
Чисто, чисто, чисто, чисто!
Будет, будет трубочист
Чист, чист, чист, чист!»
Тут и мыло подскочило
И вцепилось в волоса,
И юлило, и мылило,
И кусало, как оса.
А от бешеной мочалки
Я помчался, как от палки,
А она за мной, за мной
По Садовой, по Сенной.
Я к Таврическому саду,
Перепрыгнул чрез ограду,
А она за мною мчится
И кусает, как волчица.
Вдруг навстречу мой хороший,
Мой любимый Крокодил.
Он с Тотошей и Кокошей
По аллее проходил
И мочалку, словно галку,
Словно галку, проглотил.
А потом как зарычит
На меня,
Как ногами застучит
На меня:
«Уходи-ка ты домой,
Говорит,
Да лицо своё умой,
Говорит,
А не то как налечу,
Говорит,
Растопчу и проглочу!»
Говорит.
Мы помним этого крокодила с Тотошей и Кокошей: они уже появлялись в одной из сказок. То есть перед нами целая поэтическая вселенная, лабиринт.
Но и потом Мойдодыр меняется.
В 1939 году на киностудии «Союзмультфильм» выходит мультипликационная версия «Мойдодыра». Там уже Мойдодыр потерял всю свою первоначальную буржуазность. Он наш, советский. Вместо достаточно изящного первоначального высокого шкафчика на ножках возникает что-то типа табурета. Кувшин, который напоминал политически незрелый котелок, заменяется на простонародный таз. Мойдодыр больше не демонический герой. Он просто справедливый старший товарищ – может, вожатый.
Как пустился я по улице
бежать,
Прибежал я к умывальнику
опять.
Мылом, мылом
Мылом, мылом
Умывался без конца,
Смыл и ваксу
И чернила
С неумытого лица.
И сейчас же брюки, брюки
Так и прыгнули мне в руки.
А за ними пирожок:
«Ну-ка, съешь меня, дружок!»
А за ним и бутерброд:
Подскочил – и прямо в рот!
Вот и книжка воротилась,
Воротилася тетрадь,
И грамматика пустилась
С арифметикой плясать.
Тут Великий Умывальник,
Знаменитый Мойдодыр,
Умывальников Начальник
И мочалок Командир,
Подбежал ко мне, танцуя,
И, целуя, говорил:
«Вот теперь тебя люблю я,
Вот теперь тебя хвалю я!
Наконец-то ты, грязнуля,
Мойдодыру угодил!»
Надо, надо умываться
По утрам и вечерам,
А нечистым
Трубочистам –
Стыд и срам!
Стыд и срам!
Интересно, читают ли современные малыши книжку про Мойдодыра? Смотрят ли мультфильм? Или у них теперь свои герои, свои сказки? Которые нам непонятны, избыточны и чересчур жестоки.
Да и на дачах теперь таких умывальников в конце дачного участка не стоит. Всё другое.
Прощай, Мойдодыр.