Прочитал в одном блоге, что в многоэтажном доме в лифте повадился какой-то подросток (ну если судить по почерку) постоянно писать всякие неприятные пожелания матом в лифте. Ну все терпят, молчат, едут наверх или вниз, машинально эти неприятные пожелания читают. Но вот сделали в доме и в лифте ремонт, а надписи опять появились. И тогда кто-то из остроумных не стерпевших и написал под его неприличной фразой мелким почерком: «Я все вижу. Бог».
Не поверите, но записи в лифтовом дневнике наблюдения вдруг закончились.
Такая победа над мелким злом.
Но поговорим мы о зле большом. О фольклорном, народном.
Как, интересно, появился Кощей Бессмертный в сказках и былинах?
«…глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован.
Просит Кощей у Ивана-царевича: – Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло! […] ...а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.
– Спасибо, Иван-царевич! – сказал Кощей Бессмертный. – Теперь тебе никогда не видать Марьи Моревны, как ушей своих! – И страшным вихрем вылетел в окно, нагнал на дороге Марью Моревну, прекрасную королевну, подхватил ее и унес к себе».
(Русская народная сказка.)
Ученые говорят, что в русском народном эпосе было два прототипа этого фольклорного злодея. Первый пришел из стана зимних божеств-чудовищ. Когда зимой лес становился ледяным замком, лабиринтом, застывшей в холодных оковах тюрьмой, и солнце появлялось так ненадолго, древние славяне рассказывали друг другу о двух неприятных героях.
Первым был Чернобог. Это князь хаоса и нижнего мира. Утверждали, что это именно он утаскивает солнце в свой подземный мир. Он был худым и костлявым, он, собственно, и был зимней смертью.
Люди опасались, что он так утащит тепло и солнце навсегда, и никакой весны не будет, что даже совершали жертвоприношение у черных камней.
«Коляда вместе с братом Овсенем ходил от города до города, от села к селу и читал "Звездную книгу". У Коляды были волшебные сапожки. Коляда поднимался выше леса стоячего, ниже облака проходящего. И вдруг увидел Коляда, что на поле нагнала черная сила. А вел ту силушку сам Кощей Бессмертный. Спустился Коляда и спросил: – К чему скопилось столько черной силы? И Кощей ему ответил, что его войско идет покорять Сваргу. Тогда Коляда собрал небесное войско и, вместе со Сварожичами пошел войной на Кощея. Силу били они, как косили траву. И побили силу неверную. И Кощей бежал от Сварожичей за Хвангурские горы высокие».
(Славянский древний эпос)
Это они про Кощея-Чернобора. Но рядом движется в темных зимних лесах, освещенных иногда луной, другая тень. Это Карачун. Этакий тощий старик, закованный в цепи. Это повелитель мороза и стужи. Он валит деревья, он замораживает реки одним своим выдохом. Это он убивает поля.
Люди его тоже интересовали. Иногда он уносил с собой слабых.
В белорусских легендах Карачун сам был бессмертным пленником зимы — ведь зима приходит каждый год. Прочитал тут в одной статье: а у сербов старик в цепях зовется Koschej. Он представляет собой худого демона, он сам не свободен: не может уйти на летний покой, пока на земле снег не растает.
«Царствует дед Корочун.
Коротит дни Корочун, дней не видать, только вечер и ночь.
Звонкие крепкие ночи.
Звездные ночи, яркие, все видно в поле.
Щелкают зубом голодные волки. Ходит по лесу злой Корочун и ревет, – не попадайся!
А из-за пустынных болот со всех четырех сторон, почуя голос, идут к нему звери».
(Алексей Ремизов, «Корочун», как мы видим, допускалось двойное написание имени.)
А вот еще из этого же короткого рассказа:
«И сыплет и сыплет снег.
Люты морозы, – глубоки снеги.
С вечера петухи кричат, с полудня метелица, к белому свету люты морозы.
Люты морозы, – глубоки снеги.
Не скоро Свету – солнцу родиться, далек солноворот. Хорошо медведю в теплой берлоге, и в голову косматому не приходит перевернуться на другой бок.
А дни все темней и короче.
(...) не забудь бросить Деду первую ложку, – Корочун кутью любит. А будешь на Святках рядиться, нарядись медведем, – Корочун медведя не съест.
И разворчался, топает, месяц катает по небу, стучит неугомонный, – Корочун неугомонный.
Старый кот Котофей Котофеич, сладко курлыкая, коротает корочуново долгое время, – рассказывает сказки».
(Алексей Ремизов, «Корочун»)
Когда наступили новые времена, и славяне начали принимать христианство, эти второстепенные боги славянской мифологии попрятались в сказки. Затаились там. И от этого стали еще страшнее.
И вот в X–XII веках Чернобог и Карачун переплелись, сроднились, сплелись в один образ: в злого зимнего духа, который утаскивает девушку (а ведь это не девушка, а весна) в свое подземное царство.
И тут они, слившись в один образ, и обрели секрет своей смерти: Кощей прятал душу в яйце – а что еще как не жизнь этот яйцо? А затем, как в матрешку, утка, заяц и сундук.
В XVII веке в рукописях стал мелькать «царь костяной» – у него уже было другое имя: Кащей Трипетович. И тут тоже возникает разночтение: то ли «о», то ли «а».
Трипетович он потому, что требует трех петухов в обмен на украденное. Но яйцо у него со смертью по-прежнему в утке, и иголку нельзя ломать.
Александр Афанасьев, которому мы и обязаны полным собранием русских сказок, доработал его образ до хрестоматийного: в сказке «Марья Моревна» Иван Царевич мчится по лесу, ловит зайца, режет утку, давит яйцо – и вот Кощей в корчах уже тает, как снег под солнцем.
А раньше всё было так, вот и тут заяц мелькнул:
«Велес сообщил Диве, что ее супруг Перун ей изменяет. А об этом знал уже весь свет. Потом Велес обратился в цветок ландыша. А когда Дива его сорвала и вдохнула аромат, она зачала от Велеса весеннего бога Ярилу. Родился Ярила, плод любви бога Велеса и Дивы. Как и отец, он стал земледельцем, как мать – воином. Весною бог Ярила пашет землю, сеет яровые. Пашет пахарь в поле – понукивает, и соха у него поскрипывает, и по камешкам лемех почиркивает. Пни и корни пахарь вывертывает, а каменья в бороздочки валит... У ратая кудри качаются, скатным жемчугом рассыпаются. У ратая глаза ясна сокола, брови у него черна соболя. Ярила – противник греческого земледельческого бога – Кащея Трипетовича. Кащей, он же греческий бог земледелия Триптолем, хеттский Телепинус. На что Кащей ни взглянет – все вянет. Он на птиц посмотрел – птицы смолкли в лесах. Над травой пролетел – и засохла трава. На скотину взглянул – повалилась скотина, на деревья – засохли деревья. Как-то раз Кащей неожиданно напал на Ярилу и обратил его в Зайца. Потому Ярила был вынужден бежать от преследования Кащеем-Триптолемом в Навь. Но затем Велес пришел сыну на помощь: Кащей был заточен в пещере, а Заяц был вновь обращен в бога Ярилу. Потом богу Ярило пришлось столкнуться с самим богом Сивою».
Интересно, что уже в эпоху Киевской Руси появились былины, которые возникли, это надо помнить, позднее появились, чем появились сказки.
И там тоже есть Кощей, но он уже предстаёт перед нами уже в другой роли: он не царь потустороннего мира, он реальный враг и он нападает на Русь.
Поехал Иванушка женитися.
Приезжал ко гостю ко купцу ко Дмитрищу,
Скоро он шел по новым сеням,
Заходил Иванушка в высок терем,
Говорит-промолвит таковы слова:
«Ай же ты, гость-купец Дмитрище!
Есть у тебя любимая дочь,
Прекрасная Марья Дмитриевична:
Отдай-повыдай за меня замуж!»
Говорит купец таковы слова:
«Ай же ты, Иванушка Годинович!
У меня была Марьюшка просватана
За того царя Кощея за Трипетова».
Говорит Иванушка Годинович:
«С добра отдашь – добром возьму,
Не отдашь с добра – силом возьму».
Скочил Иванушка на резвы ноги,
Схватил ножище-кинжалище,
Ударил ножищем во дубовый стол –
Разлетелся стол во все стороны.
Бежал тут Иванушка в высок терем,
Взимал-то Марью Дмитриевичну
За ея за рученьки за белые,
За ея за перстни за злаченые,
Целовал-миловал, к сердцу прижимал,
Сам говорил таковы слова:
«Поедем-ка со мной, Марья Дмитриевична!»
Поехал он ко городу ко Киеву,
Ко ласкову князю ко Владимиру,
Ко своему любезному ко дядюшке.
(Фрагмент былины «Иван Годинович».)
Интересно, что в этой былине «Иван Годинович» герой прямо называет Кощея «поганым». То есть иноплеменным.
К слову сказать, смерть Кощея тоже видоизменилась. Она уже не связана с магическим ритуалом. Там всё происходит прозаически.
И не попал-то Кощей в Ивана во белы груди,
А пролетела калена стрела в толстый сырой дуб,
От сыра дуба стрелочка отскакивала,
Становилася Кощею во белы груди:
От своих рук Кощею и смерть пришла.
Но любопытно и то, что Кощей (Кащей) существует не только в малом эпосе, не только появляется потом у Пушкина, но поселяется даже в романе.
Я говорю про книгу историка и этнограф Александра Фомича Вельтмана (1800-1870). «Кощей бессмертный. Былина старого времени».
Этот роман вышел в 1833 году и сразу стал признанным ужастиком.
Перед нами из тьмы вырисовывается сказочный мир древней Руси.
Начинается же роман вполне бытово:
«Слишком за четыре столетия до настоящего времени, в Княжестве Киевском, в селе Облазне, за овинами, на лугу, взрослые ребята играли в чехорду».
Рядом с «чехордой» стоит звездочка-сноска самого Вельмана.
«...Татарская игра, называемая Чахорды. Одна часть ребят становятся друг за другом, согнувшись, и составляют таким образом из спин мост; другие, по очереди, разбегаются и должны, перепрыгнув через всех, сесть на спину переднего. Который не перепрыгнет, на том ездят верхом. (Прим. Вельтмана.)»
Ты еще раз поднимаешь глаза вверх, и тут тебя одолевают сомнения: правильно ли ты поставил ударение? «...взрослые ребята играли в чехорду’»? Или «взрослые ребята играли в чехо’рду»?
Потому что в предложении «...Татарская игра, называемая Чахорды» ударение тоже как бы плавает. Я бы прочитал с ударением на «о». Но, видимо, я ошибаюсь.
Но что-то мы отвлеклись от самого текста.
«Да, вот уж я кстати про диво вам всем расскажу. Видали ли вы, встречали ли, братцы, вы Чудо-Юду, который скитается по свету вот уже ровно теперь четыре столетья с десятками лет и смерть все ищет себе? Ну, подлинно бедный! Хоть он и породы людской, но жалок ужасно! Однажды сижу я на дереве, во сто размахов крыла от земли, подле Днепра, близ Неясыти порога, где на каменном острове, под скалою подводной, есть ходы в подземное царство, откуда выходит Баба-Яга. Вот сижу я, вдруг вижу, идет что-то страшное, точно как пугало в Княжеском саду! длинный шест с перекладиной, на перекладине развешена иссохшая кожа! Я было тронулся с места, да вижу, что пугало очень смиренно завело такую речь:
– Истлел я! иссох я! устал я скитаться и жить утомился! Присел бы, прилег бы, да нет на земле мне ни отдыха, нет мне ни сна, ни могилы! В чужую могилу забрался бы я – не пускают! сесть – ноги не гнутся, иссохли составы и жилы! прилечь – не могу; словно дуб остаревший, не гнусь я к земле!
Проходят столетия, ищу себе гроба, прошу я у добрых людей себе смерти… Так жаль, не дают! У хищных зверей и у птиц – и те не дают мне, а сами летят и бегут от меня как от смерти!
Чувствую голод, и холод, и жажду… что ж? мне ни поесть, ни испить, ни погреться порядком!
В огромном моем кошеле один только сребреник вечный, а что в нем!.. Вот двести уже лет, как не ходит нигде: не берут за динарий у Римлян, а здесь не берут за долеею, что в том, что в кошель он обратно приходит!.. О! скоро ль настанет то время, когда пришлется на смену мне новый проклятый? Я слышал, что здесь, на Днепровских порогах, живет Баба-Яга, колдунья! Погадаю у ней! Вот и пороги! Кого бы спросить про нее?
Так говорил Чудо-Юда. Лишь кончил он речь, вдруг из Неясытской скалы показалася Баба-Яга, в ступе огромной, с пестом, с помелом, вся в лохмотьях!»
(Александр Фомич Вельтман, «Кощей бессмертный. Былина старого времени».)
Есть сведения в пушкиноведении, что в конце 1820 года Вельтман лично познакомился с Пушкиным, Пушкин тогда жил в Кишиневе и сам разыскал Вельтмана. Он знал Вельтмана как автора известных в кишиневском высшем обществе сатирических стихов. Эти стихи Пушкину нравились.
А прочитав роман Вельмана «Странник», заметил, что в «немного вычурной болтовне» рассыпаны признаки «настоящего таланта».
Кстати, в этой книге Вельтман, как и в книге про Кощея, чередует стихи и прозу.
Не воркуй во бору, голубица сизая,
Не кличь на струях, лебедь белая,
Ты умолкни, свирель голосистая,
И без вас тоска погубила меня!
Я напрасно кладу богу жалобы!
Что без милого мне сердцу близкого?
Скину я с головы венец Княжеский,
Сброшу с плеч багряницу золотную!
Мне родная земля как чужая страна:
Горем черным она вся усеяна,
Да слезами она вся поливана!
Ну и как мы могли забыть, если уж заговорили о стихах? Ведь, кроме, как в былинах, у Пушкина и вот у Вельтмана, Кощей Бессмертный появляется еще и у Жуковского Василия Андреевича.
Там интересная история создания – этой сказки Жуковского «О царе Берендее».
В 1831 году Жуковский проживал в Царском селе. Там в то время остановился и Александр Сергеевич Пушкин со своей женой Натальей Гончаровой. И задумано было устроить литературное состязание. Кто напишет лучшую сказку.
Пушкин написал свою знаменитую теперь «Сказку о царе Салтане», а Жуковский три текста, один из которых – сказка «О царе Берендее».
Считается, что в основу сюжета было положена сказка, когда-то рассказанная Пушкину его няней.
Жуковский пишет свою сказку гекзаметром.
[...] ...И Марья-царевна
В землю ударила маленькой ножкой своей; расступилась
Тотчас земля, и они вместе в подземное царство спустились.
Видят дворец Кощея бессмертного; высечен был он
Весь из карбункула-камня и ярче небесного солнца
Все под землей освещал. Иван-царевич отважно
Входит: Кощей сидит на престоле в светлой короне;
Блещут глаза, как два изумруда; руки с клешнями.
Только завидел его вдалеке, тотчас на колени
Стал Иван-царевич. Кощей ж затопал, сверкнуло
Страшно в зеленых глазах, и так закричал он, что своды
Царства подземного дрогнули. Слово Марьи-царевны
Вспомня, пополз на карачках Иван-царевич к престолу;
Царь шумит, а царевич ползет да ползет. Напоследок
Стало царю и смешно. «Добро ты, проказник, – сказал он, –
Если тебе удалося меня рассмешить, то с тобою
Ссоры теперь заводить я не стану. Милости просим
К нам в подземельное царство; но знай, за твое ослушанье
Должен ты нам отслужить три службы; сочтемся мы завтра;
Ныне уж поздно; поди». Тут два придворных проворно
Под руки взяли Ивана-царевича очень учтиво,
С ним пошли в покой, отведенный ему, отворили
Дверь, поклонились царевичу в пояс, ушли, и остался
Там он один. Беззаботно он лег на постелю и скоро
Сном глубоким заснул. На другой день рано поутру
Царь Кощей к себе Ивана-царевича кликнул.
«Ну, Иван-царевич, – сказал он, – теперь мы посмотрим,
Что-то искусен ты делать? Изволь, например, нам построить
Нынешней ночью дворец: чтоб кровля была золотая,
Стены из мрамора, окна хрустальные, вкруг регулярный
Сад, и в саду пруды с карасями; если построишь
Этот дворец, то нашу царскую милость заслужишь;
Если же нет, то прошу не пенять… головы не удержишь!»
«Ах ты, Кощей окаянный, – Иван-царевич подумал, –
Вот что затеял, смотри пожалуй!» С тяжелой кручиной
Он возвратился к себе и сидит пригорюнясь; уж вечер;
Вот блестящая пчелка к его подлетела окошку,
Бьется об стекла – и слышит он голос: «Впусти!» Отворил он
Дверку окошка, пчелка влетела и вдруг обернулась
Марьей-царевной.
Там, кончено, в этом тексте преизбыток эпитетов и метафор: ну так гекзаметр, чего от него еще ждать.
Встречаются и некоторые нарушения правил русского языка. Но тут опять надо винить гекзаметр, все-таки не наш размер.
Но сказка все равно увлекательная.
Думал Иван-царевич, сидя под окном. – Не узнать мне
Марью-царевну… какая ж тут трудность?» – «А трудность такая. –
Молвила Марья-царевна, пчелкой влетевши, – что если
Я не вступлюся, то быть беде неминуемой. Всех нас
Тридцать сестер, и все на одно мы лицо; и такое
Сходство меж нами, что сам отец наш только по платью
Может нас различать». – «Ну что же мне делать?» – «А вот что:
Буду я та, у которой на правой щеке ты заметишь
Мошку. Смотри же, будь осторожен, вглядись хорошенько,
Сделать ошибку легко. До свиданья». И пчелка исчезла.
Вот на другой день опять Ивана-царевича кличет
Царь Кощей. Царевны уж тут, и все в одинаковом
Платье рядом стоят, потупив глаза. «Ну, искусник, –
Молвил Кощей, – изволь-ка пройтиться три раза мимо
Этих красавиц, да в третий раз потрудись указать нам
Марью-царевну». Пошел Иван-царевич; глядит он
В оба глаза: уж подлинно сходство! И вот он проходит
В первый раз – мошки нет; проходит в другой раз – все мошки
Нет; проходит в третий и видит – крадется мошка,
Чуть заметно, по свежей щеке, а щека-то под нею
Так и горит; загорелось и в нем, и с трепещущим сердцем:
«Вот она, Марья-царевна!» – сказал он Кощею, подавши
Руку красавице с мошкой. «Э, э! да тут, примечаю,
Что-то нечисто, – Кощей проворчал, на царевича с сердцем
Выпучив оба зеленые глаза. – Правда, узнал ты
Марью-царевну, но как узнал? Вот тут-то и хитрость;
Верно, с грехом пополам. Погоди же, теперь доберуся
Я до тебя. Часа через три ты опять к нам пожалуй;
Рады мы гостю, а ты нам свою премудрость на деле
Здесь покажи: зажгу я соломинку; ты же, покуда
Будет гореть та соломинка, здесь, не трогаясь с места,
Сшей мне пару сапог с оторочкой; не диво; да только
Знай наперед: не сошьешь – долой голова; до свиданья».
Зол возвратился к себе Иван-царевич, а пчелка
Марья-царевна уж там. «Отчего опять так задумчив,
Милый Иван-царевич?» – спросила она. «Поневоле
Будешь задумчив, – он ей отвечал. – Отец твой затеял
Новую шутку: шей я ему сапоги с оторочкой;
Разве какой я сапожник? Я царский сын; я не хуже
Родом его. Кощей он бессмертный! видали мы много
Этих бессмертных». – «Иван-царевич, да что же ты будешь
Делать?» – «Что мне тут делать? Шить сапогов я не стану.
Снимет он голову – черт с ним, с собакой! какая мне нужда!»
«Нет, мой милый, ведь мы теперь жених и невеста;
Я постараюсь избавить тебя; мы вместе спасемся
Или вместе погибнем. Нам должно бежать; уж другого
Способа нет». Так сказав, на окошко Марья-царевна
Плюнула; слюнки в минуту примерзли к стеклу; из каморки
Вышла она потом с Иваном-царевичем вместе,
Двери ключом заперла и ключ далеко зашвырнула.
За руки взявшись потом, они поднялися и мигом
Там очутились, откуда сошли в подземельное царство.
... Если верить гипотезе, что Жуковский нам пересказывает сказку, которую ему рассказал Пушкин, а сам услышал ее от няни, Арины Родионовны – то неужели мы сейчас действительно слышим настоящую сказку 18 века (почему 18? – так ее еще ребенком Арина Родионовна могла слышать только в 18 веке)?
Тогда это просто поразительно. Сколько сложных деталей. Какая конкретика. Прям не сказка, а короткий сериал.
Но что-то в сказке Жуковского одно с другим не вяжется.
Например, там вдруг возникают жемчужины, а потом и клешни вместо рук.
Может, он тогда Морской царь? Но почему в таком случае он живет под землей?
Интересно, что, если вернуться к роману Александра Вельмана «Кощей бессмертный. Былина старого времени», то там тоже многое с теперь у нас голове закрепившимся образом Кощея не вяжется.
«"Погиб!" – думает Кощей… приподнимается с одра, накидывает на плеча покров, крадется к дверям, отворяет; двери скрыпят… выбегает в сени, во двор, в задние ворота, в градину; перескакивает через плетень, бежит полем, глубоким снегом в лесу, в чащу, бросается под пространные ветви ели, занесенные снегом, и не смеет перевести дыхания. Но погони не слышно; только стая черных воронов слетелась над ним, скрыла от него свет божий и каркает что-то недоброе; а голод и жажда душу томят, в недре словно печь топится, уста запеклися, а мороз режет тело; а ветер сквозит и обсыпает Кощея порошей. Но вот заходящее солнце осветило высокие башни Самвата; взглянул Кощей, закипела в нем кровь. “Убью, говорит, жену-изменницу!.. убью заклятое детище!.. не играть им моим золотом!..”»
Вскакивает с места, бежит, а вороны вслед за ним, как за трупом, который уходит от стаи. Уж смерклось. Кощей пробирается берегом Днепра к своему дому, крадется градиной к оконцу терема, стучит в него хворостом. "Кто там?" – раздается печальный голос. "Я!" – отвечает Кощей. Оконце отворяется, и кто-то, протянув руку, произносит: "Прими, добрый человек, милостыню!.. помолись за погибшую душу моего мужа!.."
Малый хлебец упал на руки Кощея.
– Лыбедь! – вскричал он, но уже поздно: оконце захлопнулось».
Ну прямо реальный сериал, детектив-ужастик современный. И этот крик «Лыбедь!». Именно в старом таком произнесении. «И их сестра Лыбедь». Всё тут странно, всё таинственно.
Но пока мы отвлекались, вспоминая роман Александра Вельмана, у Жуковского уже страшная погоня идет. Послал разгневанный Кощей за ними стражу.
Скачут на коне Иван-царевич с Марьей-царевной, а погоня всё ближе. Что же делать им?
Опять помчалась погоня… «Мне слышится топот», –
Шепчет опять Ивану-царевичу Марья-царевна.
Слез он с седла и, припавши ухом к земле, говорит ей:
«Скачут, и близко». И в ту же минуту Марья-царевна
Вместе с Иваном-царевичем, с ними и конь их, дремучим
Сделались лесом; в лесу том дорожек, тропинок числа нет;
По лесу ж, кажется, конь с двумя седоками несется.
Вот по свежему следу гонцы примчалися к лесу;
Видят в лесу скакунов и пустились вдогонку за ними.
Лес же раскинулся вплоть до входа в Кощеево царство.
Мчатся гонцы, а конь перед ними скачет да скачет;
Кажется, близко; ну только б схватить; ан нет, не дается.
Глядь! очутились они у входа в Кощеево царство.
В самом том месте, откуда пустились в погоню; и скрылось
Всё: ни коня, ни дремучего лесу. С пустыми руками
Снова явились к Кощею они. Как цепная собака,
Начал метаться Кощей. «Вот я ж его, плута! Коня мне!
Сам поеду, увидим мы, как от меня отвертится!»
Снова Ивану-царевичу Марья-царевна тихонько
Шепчет: «Мне слышится топот»; и снова он ей отвечает:
«Скачут, и близко». – «Беда нам! Ведь это Кощей, мой родитель
Сам; но у первой церкви граница его государства;
Далее ж церкви скакать он никак не посмеет. Подай мне
Крест твой с мощами». Послушавшись Марьи-царевны, снимает
С шеи свой крест золотой Иван-царевич и в руки
Ей подает, и в минуту она обратилася в церковь,
Он в монаха, а конь в колокольню – и в ту же минуту
С свитою к церкви Кощей прискакал. «Не видал ли проезжих,
Старец честной?» – он спросил у монаха. «Сейчас проезжали
Здесь Иван-царевич с Марьей-царевной; входили
В церковь они – святым помолились да мне приказали
Свечку поставить за здравье твое и тебе поклониться,
Если ко мне ты заедешь». – «Чтоб шею сломить им, проклятым!» –
Крикнул Кощей и, коня повернув, как безумный помчался
С свитой назад, а примчавшись домой, пересек беспощадно
Всех до единого слуг. Иван же царевич с своею
Марьей-царевной поехали дале, уже не бояся
Боле погони.
Вот такая сказка. Прочтите ее. В моем прерывистом пересказе она еще не кончилась. Или не читайте. А ложитесь-ка вы спать. Утро вечера мудренее.
Заснете и приснится вам сон.
Старик не старик перед вами, а седой как лунь, и все лицо у него в морщинах. Приглядитесь к нему: а это вроде и не человек. Хоть с руками и ногами.
Может, это тогда зверь?
Вот же когти у него и хвост длинный. И хвост как извивающаяся дорога.
А, может, это вообще птица?
Смотрите-смотрите: красный клюв у него. Да и крылья мохнатые, как у нетопыря. Да и конь у него странный: из ноздрей дым столбом, из ушей полымя.
Вы испугаетесь, схватите от страха его (иногда страх лучший агрессор), вцепитесь ему в бороду – и вдруг проснетесь.
А в руках у вас седой клок.
Отбросите вы в отвращении этот клок бороды, а он и исчезнет. Вот был на полу и нет. Как будто и не было.
Может, вы еще не до конца проснулись?
Не поверите, но записи в лифтовом дневнике наблюдения вдруг закончились.
Такая победа над мелким злом.
Но поговорим мы о зле большом. О фольклорном, народном.
Как, интересно, появился Кощей Бессмертный в сказках и былинах?
«…глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован.
Просит Кощей у Ивана-царевича: – Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло! […] ...а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.
– Спасибо, Иван-царевич! – сказал Кощей Бессмертный. – Теперь тебе никогда не видать Марьи Моревны, как ушей своих! – И страшным вихрем вылетел в окно, нагнал на дороге Марью Моревну, прекрасную королевну, подхватил ее и унес к себе».
(Русская народная сказка.)
Ученые говорят, что в русском народном эпосе было два прототипа этого фольклорного злодея. Первый пришел из стана зимних божеств-чудовищ. Когда зимой лес становился ледяным замком, лабиринтом, застывшей в холодных оковах тюрьмой, и солнце появлялось так ненадолго, древние славяне рассказывали друг другу о двух неприятных героях.
Первым был Чернобог. Это князь хаоса и нижнего мира. Утверждали, что это именно он утаскивает солнце в свой подземный мир. Он был худым и костлявым, он, собственно, и был зимней смертью.
Люди опасались, что он так утащит тепло и солнце навсегда, и никакой весны не будет, что даже совершали жертвоприношение у черных камней.
«Коляда вместе с братом Овсенем ходил от города до города, от села к селу и читал "Звездную книгу". У Коляды были волшебные сапожки. Коляда поднимался выше леса стоячего, ниже облака проходящего. И вдруг увидел Коляда, что на поле нагнала черная сила. А вел ту силушку сам Кощей Бессмертный. Спустился Коляда и спросил: – К чему скопилось столько черной силы? И Кощей ему ответил, что его войско идет покорять Сваргу. Тогда Коляда собрал небесное войско и, вместе со Сварожичами пошел войной на Кощея. Силу били они, как косили траву. И побили силу неверную. И Кощей бежал от Сварожичей за Хвангурские горы высокие».
(Славянский древний эпос)
Это они про Кощея-Чернобора. Но рядом движется в темных зимних лесах, освещенных иногда луной, другая тень. Это Карачун. Этакий тощий старик, закованный в цепи. Это повелитель мороза и стужи. Он валит деревья, он замораживает реки одним своим выдохом. Это он убивает поля.
Люди его тоже интересовали. Иногда он уносил с собой слабых.
В белорусских легендах Карачун сам был бессмертным пленником зимы — ведь зима приходит каждый год. Прочитал тут в одной статье: а у сербов старик в цепях зовется Koschej. Он представляет собой худого демона, он сам не свободен: не может уйти на летний покой, пока на земле снег не растает.
«Царствует дед Корочун.
Коротит дни Корочун, дней не видать, только вечер и ночь.
Звонкие крепкие ночи.
Звездные ночи, яркие, все видно в поле.
Щелкают зубом голодные волки. Ходит по лесу злой Корочун и ревет, – не попадайся!
А из-за пустынных болот со всех четырех сторон, почуя голос, идут к нему звери».
(Алексей Ремизов, «Корочун», как мы видим, допускалось двойное написание имени.)
А вот еще из этого же короткого рассказа:
«И сыплет и сыплет снег.
Люты морозы, – глубоки снеги.
С вечера петухи кричат, с полудня метелица, к белому свету люты морозы.
Люты морозы, – глубоки снеги.
Не скоро Свету – солнцу родиться, далек солноворот. Хорошо медведю в теплой берлоге, и в голову косматому не приходит перевернуться на другой бок.
А дни все темней и короче.
(...) не забудь бросить Деду первую ложку, – Корочун кутью любит. А будешь на Святках рядиться, нарядись медведем, – Корочун медведя не съест.
И разворчался, топает, месяц катает по небу, стучит неугомонный, – Корочун неугомонный.
Старый кот Котофей Котофеич, сладко курлыкая, коротает корочуново долгое время, – рассказывает сказки».
(Алексей Ремизов, «Корочун»)
Когда наступили новые времена, и славяне начали принимать христианство, эти второстепенные боги славянской мифологии попрятались в сказки. Затаились там. И от этого стали еще страшнее.
И вот в X–XII веках Чернобог и Карачун переплелись, сроднились, сплелись в один образ: в злого зимнего духа, который утаскивает девушку (а ведь это не девушка, а весна) в свое подземное царство.
И тут они, слившись в один образ, и обрели секрет своей смерти: Кощей прятал душу в яйце – а что еще как не жизнь этот яйцо? А затем, как в матрешку, утка, заяц и сундук.
В XVII веке в рукописях стал мелькать «царь костяной» – у него уже было другое имя: Кащей Трипетович. И тут тоже возникает разночтение: то ли «о», то ли «а».
Трипетович он потому, что требует трех петухов в обмен на украденное. Но яйцо у него со смертью по-прежнему в утке, и иголку нельзя ломать.
Александр Афанасьев, которому мы и обязаны полным собранием русских сказок, доработал его образ до хрестоматийного: в сказке «Марья Моревна» Иван Царевич мчится по лесу, ловит зайца, режет утку, давит яйцо – и вот Кощей в корчах уже тает, как снег под солнцем.
А раньше всё было так, вот и тут заяц мелькнул:
«Велес сообщил Диве, что ее супруг Перун ей изменяет. А об этом знал уже весь свет. Потом Велес обратился в цветок ландыша. А когда Дива его сорвала и вдохнула аромат, она зачала от Велеса весеннего бога Ярилу. Родился Ярила, плод любви бога Велеса и Дивы. Как и отец, он стал земледельцем, как мать – воином. Весною бог Ярила пашет землю, сеет яровые. Пашет пахарь в поле – понукивает, и соха у него поскрипывает, и по камешкам лемех почиркивает. Пни и корни пахарь вывертывает, а каменья в бороздочки валит... У ратая кудри качаются, скатным жемчугом рассыпаются. У ратая глаза ясна сокола, брови у него черна соболя. Ярила – противник греческого земледельческого бога – Кащея Трипетовича. Кащей, он же греческий бог земледелия Триптолем, хеттский Телепинус. На что Кащей ни взглянет – все вянет. Он на птиц посмотрел – птицы смолкли в лесах. Над травой пролетел – и засохла трава. На скотину взглянул – повалилась скотина, на деревья – засохли деревья. Как-то раз Кащей неожиданно напал на Ярилу и обратил его в Зайца. Потому Ярила был вынужден бежать от преследования Кащеем-Триптолемом в Навь. Но затем Велес пришел сыну на помощь: Кащей был заточен в пещере, а Заяц был вновь обращен в бога Ярилу. Потом богу Ярило пришлось столкнуться с самим богом Сивою».
Интересно, что уже в эпоху Киевской Руси появились былины, которые возникли, это надо помнить, позднее появились, чем появились сказки.
И там тоже есть Кощей, но он уже предстаёт перед нами уже в другой роли: он не царь потустороннего мира, он реальный враг и он нападает на Русь.
Поехал Иванушка женитися.
Приезжал ко гостю ко купцу ко Дмитрищу,
Скоро он шел по новым сеням,
Заходил Иванушка в высок терем,
Говорит-промолвит таковы слова:
«Ай же ты, гость-купец Дмитрище!
Есть у тебя любимая дочь,
Прекрасная Марья Дмитриевична:
Отдай-повыдай за меня замуж!»
Говорит купец таковы слова:
«Ай же ты, Иванушка Годинович!
У меня была Марьюшка просватана
За того царя Кощея за Трипетова».
Говорит Иванушка Годинович:
«С добра отдашь – добром возьму,
Не отдашь с добра – силом возьму».
Скочил Иванушка на резвы ноги,
Схватил ножище-кинжалище,
Ударил ножищем во дубовый стол –
Разлетелся стол во все стороны.
Бежал тут Иванушка в высок терем,
Взимал-то Марью Дмитриевичну
За ея за рученьки за белые,
За ея за перстни за злаченые,
Целовал-миловал, к сердцу прижимал,
Сам говорил таковы слова:
«Поедем-ка со мной, Марья Дмитриевична!»
Поехал он ко городу ко Киеву,
Ко ласкову князю ко Владимиру,
Ко своему любезному ко дядюшке.
(Фрагмент былины «Иван Годинович».)
Интересно, что в этой былине «Иван Годинович» герой прямо называет Кощея «поганым». То есть иноплеменным.
К слову сказать, смерть Кощея тоже видоизменилась. Она уже не связана с магическим ритуалом. Там всё происходит прозаически.
И не попал-то Кощей в Ивана во белы груди,
А пролетела калена стрела в толстый сырой дуб,
От сыра дуба стрелочка отскакивала,
Становилася Кощею во белы груди:
От своих рук Кощею и смерть пришла.
Но любопытно и то, что Кощей (Кащей) существует не только в малом эпосе, не только появляется потом у Пушкина, но поселяется даже в романе.
Я говорю про книгу историка и этнограф Александра Фомича Вельтмана (1800-1870). «Кощей бессмертный. Былина старого времени».
Этот роман вышел в 1833 году и сразу стал признанным ужастиком.
Перед нами из тьмы вырисовывается сказочный мир древней Руси.
Начинается же роман вполне бытово:
«Слишком за четыре столетия до настоящего времени, в Княжестве Киевском, в селе Облазне, за овинами, на лугу, взрослые ребята играли в чехорду».
Рядом с «чехордой» стоит звездочка-сноска самого Вельмана.
«...Татарская игра, называемая Чахорды. Одна часть ребят становятся друг за другом, согнувшись, и составляют таким образом из спин мост; другие, по очереди, разбегаются и должны, перепрыгнув через всех, сесть на спину переднего. Который не перепрыгнет, на том ездят верхом. (Прим. Вельтмана.)»
Ты еще раз поднимаешь глаза вверх, и тут тебя одолевают сомнения: правильно ли ты поставил ударение? «...взрослые ребята играли в чехорду’»? Или «взрослые ребята играли в чехо’рду»?
Потому что в предложении «...Татарская игра, называемая Чахорды» ударение тоже как бы плавает. Я бы прочитал с ударением на «о». Но, видимо, я ошибаюсь.
Но что-то мы отвлеклись от самого текста.
«Да, вот уж я кстати про диво вам всем расскажу. Видали ли вы, встречали ли, братцы, вы Чудо-Юду, который скитается по свету вот уже ровно теперь четыре столетья с десятками лет и смерть все ищет себе? Ну, подлинно бедный! Хоть он и породы людской, но жалок ужасно! Однажды сижу я на дереве, во сто размахов крыла от земли, подле Днепра, близ Неясыти порога, где на каменном острове, под скалою подводной, есть ходы в подземное царство, откуда выходит Баба-Яга. Вот сижу я, вдруг вижу, идет что-то страшное, точно как пугало в Княжеском саду! длинный шест с перекладиной, на перекладине развешена иссохшая кожа! Я было тронулся с места, да вижу, что пугало очень смиренно завело такую речь:
– Истлел я! иссох я! устал я скитаться и жить утомился! Присел бы, прилег бы, да нет на земле мне ни отдыха, нет мне ни сна, ни могилы! В чужую могилу забрался бы я – не пускают! сесть – ноги не гнутся, иссохли составы и жилы! прилечь – не могу; словно дуб остаревший, не гнусь я к земле!
Проходят столетия, ищу себе гроба, прошу я у добрых людей себе смерти… Так жаль, не дают! У хищных зверей и у птиц – и те не дают мне, а сами летят и бегут от меня как от смерти!
Чувствую голод, и холод, и жажду… что ж? мне ни поесть, ни испить, ни погреться порядком!
В огромном моем кошеле один только сребреник вечный, а что в нем!.. Вот двести уже лет, как не ходит нигде: не берут за динарий у Римлян, а здесь не берут за долеею, что в том, что в кошель он обратно приходит!.. О! скоро ль настанет то время, когда пришлется на смену мне новый проклятый? Я слышал, что здесь, на Днепровских порогах, живет Баба-Яга, колдунья! Погадаю у ней! Вот и пороги! Кого бы спросить про нее?
Так говорил Чудо-Юда. Лишь кончил он речь, вдруг из Неясытской скалы показалася Баба-Яга, в ступе огромной, с пестом, с помелом, вся в лохмотьях!»
(Александр Фомич Вельтман, «Кощей бессмертный. Былина старого времени».)
Есть сведения в пушкиноведении, что в конце 1820 года Вельтман лично познакомился с Пушкиным, Пушкин тогда жил в Кишиневе и сам разыскал Вельтмана. Он знал Вельтмана как автора известных в кишиневском высшем обществе сатирических стихов. Эти стихи Пушкину нравились.
А прочитав роман Вельмана «Странник», заметил, что в «немного вычурной болтовне» рассыпаны признаки «настоящего таланта».
Кстати, в этой книге Вельтман, как и в книге про Кощея, чередует стихи и прозу.
Не воркуй во бору, голубица сизая,
Не кличь на струях, лебедь белая,
Ты умолкни, свирель голосистая,
И без вас тоска погубила меня!
Я напрасно кладу богу жалобы!
Что без милого мне сердцу близкого?
Скину я с головы венец Княжеский,
Сброшу с плеч багряницу золотную!
Мне родная земля как чужая страна:
Горем черным она вся усеяна,
Да слезами она вся поливана!
Ну и как мы могли забыть, если уж заговорили о стихах? Ведь, кроме, как в былинах, у Пушкина и вот у Вельтмана, Кощей Бессмертный появляется еще и у Жуковского Василия Андреевича.
Там интересная история создания – этой сказки Жуковского «О царе Берендее».
В 1831 году Жуковский проживал в Царском селе. Там в то время остановился и Александр Сергеевич Пушкин со своей женой Натальей Гончаровой. И задумано было устроить литературное состязание. Кто напишет лучшую сказку.
Пушкин написал свою знаменитую теперь «Сказку о царе Салтане», а Жуковский три текста, один из которых – сказка «О царе Берендее».
Считается, что в основу сюжета было положена сказка, когда-то рассказанная Пушкину его няней.
Жуковский пишет свою сказку гекзаметром.
[...] ...И Марья-царевна
В землю ударила маленькой ножкой своей; расступилась
Тотчас земля, и они вместе в подземное царство спустились.
Видят дворец Кощея бессмертного; высечен был он
Весь из карбункула-камня и ярче небесного солнца
Все под землей освещал. Иван-царевич отважно
Входит: Кощей сидит на престоле в светлой короне;
Блещут глаза, как два изумруда; руки с клешнями.
Только завидел его вдалеке, тотчас на колени
Стал Иван-царевич. Кощей ж затопал, сверкнуло
Страшно в зеленых глазах, и так закричал он, что своды
Царства подземного дрогнули. Слово Марьи-царевны
Вспомня, пополз на карачках Иван-царевич к престолу;
Царь шумит, а царевич ползет да ползет. Напоследок
Стало царю и смешно. «Добро ты, проказник, – сказал он, –
Если тебе удалося меня рассмешить, то с тобою
Ссоры теперь заводить я не стану. Милости просим
К нам в подземельное царство; но знай, за твое ослушанье
Должен ты нам отслужить три службы; сочтемся мы завтра;
Ныне уж поздно; поди». Тут два придворных проворно
Под руки взяли Ивана-царевича очень учтиво,
С ним пошли в покой, отведенный ему, отворили
Дверь, поклонились царевичу в пояс, ушли, и остался
Там он один. Беззаботно он лег на постелю и скоро
Сном глубоким заснул. На другой день рано поутру
Царь Кощей к себе Ивана-царевича кликнул.
«Ну, Иван-царевич, – сказал он, – теперь мы посмотрим,
Что-то искусен ты делать? Изволь, например, нам построить
Нынешней ночью дворец: чтоб кровля была золотая,
Стены из мрамора, окна хрустальные, вкруг регулярный
Сад, и в саду пруды с карасями; если построишь
Этот дворец, то нашу царскую милость заслужишь;
Если же нет, то прошу не пенять… головы не удержишь!»
«Ах ты, Кощей окаянный, – Иван-царевич подумал, –
Вот что затеял, смотри пожалуй!» С тяжелой кручиной
Он возвратился к себе и сидит пригорюнясь; уж вечер;
Вот блестящая пчелка к его подлетела окошку,
Бьется об стекла – и слышит он голос: «Впусти!» Отворил он
Дверку окошка, пчелка влетела и вдруг обернулась
Марьей-царевной.
Там, кончено, в этом тексте преизбыток эпитетов и метафор: ну так гекзаметр, чего от него еще ждать.
Встречаются и некоторые нарушения правил русского языка. Но тут опять надо винить гекзаметр, все-таки не наш размер.
Но сказка все равно увлекательная.
Думал Иван-царевич, сидя под окном. – Не узнать мне
Марью-царевну… какая ж тут трудность?» – «А трудность такая. –
Молвила Марья-царевна, пчелкой влетевши, – что если
Я не вступлюся, то быть беде неминуемой. Всех нас
Тридцать сестер, и все на одно мы лицо; и такое
Сходство меж нами, что сам отец наш только по платью
Может нас различать». – «Ну что же мне делать?» – «А вот что:
Буду я та, у которой на правой щеке ты заметишь
Мошку. Смотри же, будь осторожен, вглядись хорошенько,
Сделать ошибку легко. До свиданья». И пчелка исчезла.
Вот на другой день опять Ивана-царевича кличет
Царь Кощей. Царевны уж тут, и все в одинаковом
Платье рядом стоят, потупив глаза. «Ну, искусник, –
Молвил Кощей, – изволь-ка пройтиться три раза мимо
Этих красавиц, да в третий раз потрудись указать нам
Марью-царевну». Пошел Иван-царевич; глядит он
В оба глаза: уж подлинно сходство! И вот он проходит
В первый раз – мошки нет; проходит в другой раз – все мошки
Нет; проходит в третий и видит – крадется мошка,
Чуть заметно, по свежей щеке, а щека-то под нею
Так и горит; загорелось и в нем, и с трепещущим сердцем:
«Вот она, Марья-царевна!» – сказал он Кощею, подавши
Руку красавице с мошкой. «Э, э! да тут, примечаю,
Что-то нечисто, – Кощей проворчал, на царевича с сердцем
Выпучив оба зеленые глаза. – Правда, узнал ты
Марью-царевну, но как узнал? Вот тут-то и хитрость;
Верно, с грехом пополам. Погоди же, теперь доберуся
Я до тебя. Часа через три ты опять к нам пожалуй;
Рады мы гостю, а ты нам свою премудрость на деле
Здесь покажи: зажгу я соломинку; ты же, покуда
Будет гореть та соломинка, здесь, не трогаясь с места,
Сшей мне пару сапог с оторочкой; не диво; да только
Знай наперед: не сошьешь – долой голова; до свиданья».
Зол возвратился к себе Иван-царевич, а пчелка
Марья-царевна уж там. «Отчего опять так задумчив,
Милый Иван-царевич?» – спросила она. «Поневоле
Будешь задумчив, – он ей отвечал. – Отец твой затеял
Новую шутку: шей я ему сапоги с оторочкой;
Разве какой я сапожник? Я царский сын; я не хуже
Родом его. Кощей он бессмертный! видали мы много
Этих бессмертных». – «Иван-царевич, да что же ты будешь
Делать?» – «Что мне тут делать? Шить сапогов я не стану.
Снимет он голову – черт с ним, с собакой! какая мне нужда!»
«Нет, мой милый, ведь мы теперь жених и невеста;
Я постараюсь избавить тебя; мы вместе спасемся
Или вместе погибнем. Нам должно бежать; уж другого
Способа нет». Так сказав, на окошко Марья-царевна
Плюнула; слюнки в минуту примерзли к стеклу; из каморки
Вышла она потом с Иваном-царевичем вместе,
Двери ключом заперла и ключ далеко зашвырнула.
За руки взявшись потом, они поднялися и мигом
Там очутились, откуда сошли в подземельное царство.
... Если верить гипотезе, что Жуковский нам пересказывает сказку, которую ему рассказал Пушкин, а сам услышал ее от няни, Арины Родионовны – то неужели мы сейчас действительно слышим настоящую сказку 18 века (почему 18? – так ее еще ребенком Арина Родионовна могла слышать только в 18 веке)?
Тогда это просто поразительно. Сколько сложных деталей. Какая конкретика. Прям не сказка, а короткий сериал.
Но что-то в сказке Жуковского одно с другим не вяжется.
Например, там вдруг возникают жемчужины, а потом и клешни вместо рук.
Может, он тогда Морской царь? Но почему в таком случае он живет под землей?
Интересно, что, если вернуться к роману Александра Вельмана «Кощей бессмертный. Былина старого времени», то там тоже многое с теперь у нас голове закрепившимся образом Кощея не вяжется.
«"Погиб!" – думает Кощей… приподнимается с одра, накидывает на плеча покров, крадется к дверям, отворяет; двери скрыпят… выбегает в сени, во двор, в задние ворота, в градину; перескакивает через плетень, бежит полем, глубоким снегом в лесу, в чащу, бросается под пространные ветви ели, занесенные снегом, и не смеет перевести дыхания. Но погони не слышно; только стая черных воронов слетелась над ним, скрыла от него свет божий и каркает что-то недоброе; а голод и жажда душу томят, в недре словно печь топится, уста запеклися, а мороз режет тело; а ветер сквозит и обсыпает Кощея порошей. Но вот заходящее солнце осветило высокие башни Самвата; взглянул Кощей, закипела в нем кровь. “Убью, говорит, жену-изменницу!.. убью заклятое детище!.. не играть им моим золотом!..”»
Вскакивает с места, бежит, а вороны вслед за ним, как за трупом, который уходит от стаи. Уж смерклось. Кощей пробирается берегом Днепра к своему дому, крадется градиной к оконцу терема, стучит в него хворостом. "Кто там?" – раздается печальный голос. "Я!" – отвечает Кощей. Оконце отворяется, и кто-то, протянув руку, произносит: "Прими, добрый человек, милостыню!.. помолись за погибшую душу моего мужа!.."
Малый хлебец упал на руки Кощея.
– Лыбедь! – вскричал он, но уже поздно: оконце захлопнулось».
Ну прямо реальный сериал, детектив-ужастик современный. И этот крик «Лыбедь!». Именно в старом таком произнесении. «И их сестра Лыбедь». Всё тут странно, всё таинственно.
Но пока мы отвлекались, вспоминая роман Александра Вельмана, у Жуковского уже страшная погоня идет. Послал разгневанный Кощей за ними стражу.
Скачут на коне Иван-царевич с Марьей-царевной, а погоня всё ближе. Что же делать им?
Опять помчалась погоня… «Мне слышится топот», –
Шепчет опять Ивану-царевичу Марья-царевна.
Слез он с седла и, припавши ухом к земле, говорит ей:
«Скачут, и близко». И в ту же минуту Марья-царевна
Вместе с Иваном-царевичем, с ними и конь их, дремучим
Сделались лесом; в лесу том дорожек, тропинок числа нет;
По лесу ж, кажется, конь с двумя седоками несется.
Вот по свежему следу гонцы примчалися к лесу;
Видят в лесу скакунов и пустились вдогонку за ними.
Лес же раскинулся вплоть до входа в Кощеево царство.
Мчатся гонцы, а конь перед ними скачет да скачет;
Кажется, близко; ну только б схватить; ан нет, не дается.
Глядь! очутились они у входа в Кощеево царство.
В самом том месте, откуда пустились в погоню; и скрылось
Всё: ни коня, ни дремучего лесу. С пустыми руками
Снова явились к Кощею они. Как цепная собака,
Начал метаться Кощей. «Вот я ж его, плута! Коня мне!
Сам поеду, увидим мы, как от меня отвертится!»
Снова Ивану-царевичу Марья-царевна тихонько
Шепчет: «Мне слышится топот»; и снова он ей отвечает:
«Скачут, и близко». – «Беда нам! Ведь это Кощей, мой родитель
Сам; но у первой церкви граница его государства;
Далее ж церкви скакать он никак не посмеет. Подай мне
Крест твой с мощами». Послушавшись Марьи-царевны, снимает
С шеи свой крест золотой Иван-царевич и в руки
Ей подает, и в минуту она обратилася в церковь,
Он в монаха, а конь в колокольню – и в ту же минуту
С свитою к церкви Кощей прискакал. «Не видал ли проезжих,
Старец честной?» – он спросил у монаха. «Сейчас проезжали
Здесь Иван-царевич с Марьей-царевной; входили
В церковь они – святым помолились да мне приказали
Свечку поставить за здравье твое и тебе поклониться,
Если ко мне ты заедешь». – «Чтоб шею сломить им, проклятым!» –
Крикнул Кощей и, коня повернув, как безумный помчался
С свитой назад, а примчавшись домой, пересек беспощадно
Всех до единого слуг. Иван же царевич с своею
Марьей-царевной поехали дале, уже не бояся
Боле погони.
Вот такая сказка. Прочтите ее. В моем прерывистом пересказе она еще не кончилась. Или не читайте. А ложитесь-ка вы спать. Утро вечера мудренее.
Заснете и приснится вам сон.
Старик не старик перед вами, а седой как лунь, и все лицо у него в морщинах. Приглядитесь к нему: а это вроде и не человек. Хоть с руками и ногами.
Может, это тогда зверь?
Вот же когти у него и хвост длинный. И хвост как извивающаяся дорога.
А, может, это вообще птица?
Смотрите-смотрите: красный клюв у него. Да и крылья мохнатые, как у нетопыря. Да и конь у него странный: из ноздрей дым столбом, из ушей полымя.
Вы испугаетесь, схватите от страха его (иногда страх лучший агрессор), вцепитесь ему в бороду – и вдруг проснетесь.
А в руках у вас седой клок.
Отбросите вы в отвращении этот клок бороды, а он и исчезнет. Вот был на полу и нет. Как будто и не было.
Может, вы еще не до конца проснулись?