Человек – самое странное существо. Если только вдуматься, посмотреть на людей отстраненно (прием «остранения», есть такой термин в литературоведении, он не об отстраненности, конечно, но от другого слова, похожего по звучанию: отстранённость, сделать или увидеть странным), то увидишь людей как метафору.
Мы одеваемся в чужую кожу (кожаные штаны, кожаные куртки), залазим в чужую шкуру (шубы, дубленки), накидываем на плечи мех.
Я вас люблю, красавицы столетий, за ваш небрежный выпорх из дверей, за право жить, вдыхая жизнь соцветий и на плечи накинув смерть зверей.
Еще за то, что, стиснув створки сердца, клад бытия не отдавал моллюск, отдать и вынуть – вот простое средство быть в жемчуге при свете бальных люстр.
Как будто мало ямба и хорея ушло на ваши души и тела, на каторге чужой любви старея, о, сколько я стихов перевела!
Капризы ваши, шеи, губы, щеки, смесь чудную коварства и проказ – я все воспела, мы теперь в расчете, последний раз благословляю вас!
Кто знал меня, тот знает, кто нимало не знал – поверит, что я жизнь мою, всю напролет, навытяжку стояла пред женщиной, да и теперь стою.
Не время ли присесть, заплакать, с места не двинуться? Невмочь мне, говорю, быть тем, что есть, и вожаком семейства, вобравшего зверье и детвору.
Довольно мне чудовищем бесполым быть, другом, братом, сводником, сестрой, то враждовать, то нежничать с глаголом, пред тем, как стать травою и сосной.
Машинки, взятой в ателье проката, подстрочников и прочего труда я не хочу! Я делаюсь богата, неграмотна, пригожа и горда.
Я выбираю, поступясь талантом, стать оборотнем с розовым зонтом, с кисейным бантом и под ручку с франтом. А что есть ямб – знать не хочу о том!
Лукавь, мой франт, опутывай, не мешкай! Я скрою от незрячести твоей, какой повадкой и какой усмешкой владею я – я друг моих друзей.
Красавицы, ах, это все неправда! Я знаю вас – вы верите словам. Неужто я покину вас на франта? Он и в подруги не годится вам.
Люблю, когда, ступая, как летая, проноситесь, смеясь и лепеча. Суть женственности вечно золотая всех, кто поэт, священная свеча.
Обзавестись бы вашими правами, чтоб стать, как вы, и в этом преуспеть! Но кто, как я, сумеет встать пред вами? Но кто, как я, посмеет вас воспеть?
(Белла Ахмадулина, 1973 год)
Если вернуться в самое начало стихотворения, то вот она, метафора.
Я вас люблю, красавицы столетий, за ваш небрежный выпорх из дверей, за право жить, вдыхая жизнь соцветий и на плечи накинув смерть зверей.
В чужой коже, в чужой шкуре, в чужом мехе. Так еще и носят на тонкой подошве копыта (каблук). Более того – меняют цвет волос. И даже еще более – наносят краску на лицо.
То ли звери, то ли бабочки.
А самое главное – меняют запах.
Твои духи, как нимфа, ядовиты И дерзновенны, как мои стихи. Роса восторг вкусившей Афродиты – Твои духи! Они томят, как плотские грехи, На лацкан сюртука тобой пролиты, Воспламеняя чувственные мхи… Мои глаза – они аэролиты! – Низвергнуты в любовные мехи, Где сладострастят жала, как термиты, Твои духи!
(Игорь Северянин)
Обгонит тебя на улице женщина – непременно обдаст душным цветочным облаком.
Как я там сказал раньше? То ли звери, то ли бабочки. Надо точнее: все мы – по виду и запаху – полузвери, полурептилии, полуцветы.
Помню, как однажды, несколько лет назад, наш русский парень спрашивал на смеси английского и русского в парфюмерном магазине Стамбула: «Это туалет ватер или духи? Вот что важно!»
Не услышал, что ему там ответил стамбульский продавец (какое нам дело до чужих разговоров?), но этот туалет-ватер мне понравилось.
Интересно, как сильно пах духами Игорь Северянин в период своей литературной славы?
Я думаю, сильно и приторно. Впрочем, может, сильно и освежающе. Так же сейчас пишут на сайтах парфюмерных магазинов?
«Пленительный и многогранный аромат создан для современного мужчины, который дорожит своими корнями, смело устремляясь в будущее. Это аромат решимости, стойкости, страсти и верности своим принципам, он подчеркивает харизму и притягательность своего обладателя. Он адресован тем, в ком есть дух льва – мужественный и неудержимый. Стойкий и универсальный восточно-фужерный аромат отличается идеальным балансом свежей энергии и соблазнительной глубины. Свежесть лаванды и мяты наполняет энергией, создавая ощущение утренней прохлады, тонизирует и побуждает к активному началу дня. Постепенно в игру вступает бензоин, добавляя дерзкую грань азарта. Ваниль, контрастируя мягкими и сладковатыми оттенками, уравновешивает насыщенные смолянистые аккорды, придавая аромату мягкость и элегантность. Мужественные табачные ноты, окутанные ванильно-медовой сладостью и теплотой бобов тонка обогащают шлейф, превращая аромат в визитную карточку успешного мужчины».
Уф. Пока читал, даже устал.
Поэтому вернемся к Северянину.
Я в комфортабельной карете, на эллипсических рессорах, Люблю заехать в златополдень на чашку чая в жено-клуб, Где вкусно сплетничают дамы о светских дрязгах и о ссорах, Где глупый вправе слыть не глупым, но умный непременно глуп…
О, фешенебельные темы! от вас тоска моя развеется! Трепещут губы иронично, как земляничное желе… – Индейцы – точно ананасы, и ананасы – как индейцы… Острит креолка, вспоминая о экзотической земле.
Градоначальница зевает, облокотясь на пианино, И смотрит в окна, где истомно бредет хмелеющий Июль. Вкруг золотеет паутина, как символ ленных пленов сплина, И я, сравнив себя со всеми, люблю клуб дам не потому ль?..
(Игорь Северянин, «Клуб дам»)
А потом для Северянина все изменилось. Мы помним, как он, уже в эмиграции, в чем-то она была вынужденная, написал однажды: «Я слишком ценю поэзию и свое имя, чтобы позволить новым стихам залеживаться в письменном столе». Значит, залеживались.
Кстати, для меня было новостью, я не знал раньше этого, что, когда Эстония была включена в состав Советского Союза в 1940 году, Северянин написал и опубликовал в советской печати несколько текстов.
Вот один из них:
Взвивается красное знамя Душою свободных времен. Ведь всё, во что верилось нами, Свершилось, как сбывшийся сон. Мы слышим в восторженном гуле Трех новых взволнованных стран: Мы к стану рабочих примкнули, Примкнули мы к стану крестьян. Наш дух навсегда овесенен. Мы верим в любви торжество. Бессмертный да здравствует Ленин И Сталин – преемник его!
Прям действительно какой-то пролетарский поэт пишет, только слово «овесенен» выдает прежнего Северянина.
Этот текст печатает газета «Советская деревня» (Нарва, 13 августа 1940 года). Самое удивительное тут, конечно, сочетание: Северянин – деревня (хоть какая, хоть советская, хоть не советская).
Северянин пишет Георгию Шенгели: «Я очень рад, что мы с Вами теперь граждане одной страны. Я знал давно, что так будет, я верил в это твердо. И я рад, что это произошло при моей жизни».
Во второй публикации в нарвской газете (6 сентября 1940 года) напечатаны два его стихотворения.
Вот одно из них:
Шестнадцатиреспубличный Союз, Опередивший все края вселенной, Олимп воистину свободных муз, Пою тебя душою вдохновенной! Нью-Йорк, Берлин, и Лондон, и Париж Перед твоим задумались массивом. Уж четверть века ты стоишь К себе влекущим, грозным и красивым. И с каждым днем ты крепнешь и растешь, Все новые сердца объединяя. О, как ты человечески хорош, Союз Любви, страна моя родная! И как я горд, и как безбрежно рад, Что все твои республики стальные, Что все твои пятнадцать остальные В конце концов мой создал Ленинград, И первою из них была – Россия!
Шестнадцатиреспубличный Союз – это, конечно, сильно. Так сильно, что даже смешно. Слышится какое-то нежелательное «шестнадцатирубличный».
Но самое удивительное, что в мае 1941 года Северянин появляется и на страницах журнала «Огонек». Соседствует с Михаилом Исаковским.
На горе – белым-бела – Утром вишня расцвела. Полюбила я парнишку, А открыться не могла. Я по улице хожу, Об одном о нем тужу, Но ни разу он не спросит, Что на сердце я ношу. Только спросит – как живу, Скоро ль в гости позову… Не желает он, наверно, Говорить по существу. Я одна иду домой, Вся печаль моя со мной. Неужели ж мое счастье Пронесется стороной?
Это Исаковский. А вот Северянин:
Воображаю, как вишнево И персиково здесь весной Под пряным солнцем Кишинева, Сверкающего белизной! Ты, Бессарабия, воспета Ведь солнцем Пушкина, и без Сиянья русского поэта Сияние твоих небес – Пусть очень южных, очень синих – Могло ли быть прекрасным столь? Итак, с голов мы шляпы скинем И скинем с душ тоску и боль, Ежеминутно ощущая, Что в беспредельности степей С цыганами, в расцвете мая, Скитался тот, кто всех светлей, Кто всех родней, чье вечно ново, Все напоенное весной Благое имя, что вишнево, Как вышний воздух Кишинева, Насыщенного белизной!
Тут важно, что стихотворение это написано Северяниным еще в 1933 году. Но Шенгели почему-то выбирает именно его.
Может, потому что там беспроигрышная «пушкинская» тема?
К слову сказать, в сороковых годах многие известные эмигранты вернулись в СССР. Тот же Вертинский, например.
Шенгели, в частности, предлагает Северянину написать личное письмо Иосифу Виссарионовичу.
Шенгели – Северянину, 28 сентября 1940 года: «Стихи, присланные Вами мне, поразительно трогательны и прекрасны, но – я думаю, что не стоит Вам начинать печататься с них. Вот в чем дело. У Вас европейское имя. Однако за долгие годы оторванности от родной страны Вас привыкли считать у нас эмигрантом (хотя я прекрасно знаю, что Вы только экспатриант), и отношение лично к Вам (не к Вашим стихам) у нашей литпублики настороженное. Эго понятно. И поэтому, мне кажется, Вам надлежит выступить с большим программным стихотворением, которое прозвучало бы как политическая декларация. Это не должна быть "агитка" – это должно быть поэтическим самооглядом и взглядом вперед человека, прошедшего большую творческую дорогу и воссоединившегося с родиной, и родиной преображенной. И послать это стихотворение (вместе с поэтической и политической автобиографией, с формулировкой политического кредо) надо не в "Огонек" и т. п., а просто на имя Иосифа Виссарионовича Сталина. Адресовать просто: "Москва, Кремль, Сталину". Иосиф Виссарионович поистине великий человек, с широчайшим взглядом на вещи, с исключительной простотой и отзывчивостью. И Ваш голос не пройдет незамеченным, – я в этом уверен. И тогда все пойдет иначе...»
(Всё письмо хранится в РГАЛИ.)
В общем, Северянину уже мечтается, что он сможет встать в один ряд с Маяковским. Ну в конце концов, тот начинал с футуризма, а он сам с эгофутуризма. Всего лишь убрать составную часть «эго».
Прислушивается к словам московским Не только наша Красная земля, Освоенная вечным Маяковским В лучах маяковидного Кремля, А целый мир, который будет завтра, Как мы сегодня – цельным и тугим, И улыбнется Сталин, мудрый автор, Кто стал неизмеримо дорогим. Ведь коммунизм воистину нетленен, И просияет красная звезда Не только там, где похоронен Ленин, А всюду и везде, и навсегда.
Это из северянинского стихотворения 1935 года «Сталинский грезофарс». С ума сойти. Грезофарс. Совсем жизнь Северянина ничему не учит. Но желание Северянина вернуться на родину искренне.
«В скором времени я напишу Сталину, ибо знаю, что он воистину гениальный человек. [...] Я хотел бы следующего – пять-шесть месяцев в году жить у себя на Устье, заготовляя стихи и статьи для советской прессы, дыша дивным воздухом и в свободное от работы время пользуясь лодкой, без которой чувствую себя как рыба без воды, а остальные полгода жить в Москве, общаться с передовыми людьми, выступать с чтением своих произведений и совершать, если надо, поездки по Союзу. Вот чего я страстно хотел бы, Георгий Аркадьевич! То есть быть полезным гражданином своей обновленной, социалистической страны, а не прозябать в Пайде...»
(Письмо к Г.А. Шенгели от 9 ноября 1940 года.)
Но силы куда более могучие и страшные скоро вмешаются не только в судьбу бедного поэта, но и в судьбы всего мира. Достаточно посмотреть на дату.
Но что-то мы забыли о странном образе человека, с которого все и началось. То ли зверь, то ли птица, то ли цветок.
Однажды неправильно услышал: «Жизнь – это усталость и сны». Это была именно ослышка, мой собеседник говорил что-то совсем иное. Но я люблю ослышки и описки. Жизнь – это и правда усталость и сны. И как это на самом деле про Северянина.
Кстати, помните, что он сперва печатался как одно слово? Игорь-Северянин. Как диван-кровать почти. Как рыбак-помор. Но потом дефис выскользнул, выпал, все стало обычным. Ну насколько может быть обычным у Игоря Северянина.
Однажды (как часто тут возникает это слово «однажды») летел на лоукостере. Где правила провоза багажа суровы, как законы прохождения верблюда через игольное ушко.
Перед посадкой в гейте известной авиакомпании, именно на таких бюджетных перелетах специализирующейся (с вечными жалобными рассказами потом пассажиров, что всё не то, не так, ну так не летели бы лоукостером; я вот почти всегда налегке летаю), был свидетелем, как вся в красных пятнах женщина средних лет пыталась запихнуть в калибратор не только сумку и вторую сумку, но даже кальян.
Я даже подошел поближе. Думал: ну она же знала какой компанией летит. Знала, что перевес надо оплатить заранее. Но нет. Всё откручивала перед калибратором от кальяна колбу, вынимала резиновый провод – и пихала, пихала всё это в сумку, в другой рюкзак, а потом всё это с положенным сверху основанием кальяна в узкую щель калибратора.
Наконец запихнула.
Как женщина пожившая, но все же Пленительная в устали своей, Из алых листьев клена взбила ложе Та, кто зовется Грустью у людей…
И прилегла – и грешно, и лукаво Печалью страсти гаснущей влеча. Необходим душе моей – как слава! – Изгиб ее осеннего плеча…
Петь о весне смолкаем мы с годами: Чем ближе к старости, тем все ясней, Что сердцу ближе весен с их садами Несытая пустынность осеней…
(Игорь Северянин, 1926 год)
Та женщина никуда не прилегла, зато, когда они с мужем все-таки прошли в зал отлета (все-таки пропустили), она еще некоторое время нервно поглаживала сумку с расчлененным и упакованным кальяном.
Все время вытирала лицо платком. Лицо сияло красными взволнованными пятнами, но пятна постепенно уходили.
Муж стоял рядом с безучастным видом. Видимо, часто был свидетелем подобных сцен.
Ну вот зачем ей кальян?
Расчлененный кальян высовывал из сумки свой сверкающий нарядный бок.
Мои похороны
Меня положат в гроб фарфоровый На ткань снежинок Яблоновых, И похоронят (...как Суворова...) Меня, новейшего из новых.
Не повезут поэта лошади, – Век даст мотор для катафалка. На гроб букеты вы положите: Мимоза, лилия, фиалка.
Под искры музыки оркестровой, Под вздох изнеженной малины – Она, кого я так приветствовал, Протрелит полонез Филины.
Всем будет весело и солнечно, Осветит лица милосердье... И светозарно-ореолочно Согреет всех мое бессмертье!
(Игорь Северянин, 1910 год)
«Жизнь – это усталость и сны».
Немецкие бомбардировщики появятся над Усть-Нарвой уже в самые первые дни войны. Им будут отвечать советские военные корабли зенитными орудиями.
Залпы и взрывы будут каждый день.
А потом Красная Армия начнет отступать.
Северянин с Верой Борисовной Коренди живут как раз недалеко от переправы. Поэтому они перебираются на другую квартиру.
А потом, как в страшном сне, появляются немецкие мотоциклисты.
Одна свидетельница тех страшных дней потом вспомнит, как всё стихло после налета, они с мужем возвращаются в свой дом, он цел, но без окон и дверей.
Какой пронзительный образ.
И вот появляются Северянин и Вера Борисовна.
Северянин (уже который раз отмечаю: как же сильно, если убрать имя, высвечивается смысл псевдонима – северянин, антоним: южанин – то есть он и придумал этот псевдоним и писал через дефис с именем именно поэтому, это как бы не фамилия, а дополнение), Северянин в одном пиджаке, в руках – чемоданчик.
Его первые слова: «Все сгорело, а чемоданчик я спас, не выпускал его из рук».
Начинается большая страшная година. Для всех.
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет…
(1909 год)
Это написано еще до революции. И так туманно и нежно, что даже сердце сжимается. Впереди Первая мировая, потом Революция, потом все, что последовало за ней, потом относительная передышка (но не для всех, не для всех), а потом самая страшная война.
И затерявшийся старый мальчик («жизнь – это усталость и сны») среди всего этого бурлящего событиями мира.
И не засунуть в одну небольшую сумку-жизнь всё, что требуется: все не влезет. Придется что-то разбирать, развинчивать, упихивать потом с красными от волнения пятнами на лице. И всё равно всё не впихнется.
Жизнь – это не только усталость и сны, жизнь – это лоукостер.
И она не позволит тебе провести всё.
Что-то придется потерять.
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо и остро! Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском! Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Стрекот аэропланов! Беги автомобилей! Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров! Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили! Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском Я трагедию жизни претворю в грезофарс… Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!
(1915 год)
Грезофарса не выйдет.
Как не выйдет и отделить правду жизни от вымысла.
По одному из свидетельств Игорь Северянин почти все дни перед смертью был без сознания. Однажды только сказал сидевшей у кровати: «Елочку ребенку».
Сидевшая у кровати расценила это как пожелание сделать ребенку елку.
Потом она заснула. А когда проснулась, видит: он поднимается.
Она говорит ему: «Игорь, что же теперь будет с нами?»
А он отвечает, загадочное: «Уедем вместе».
Куда уедем? Что он имел в виду?
Скорей всего, сознание уже путалось.
...Наша жизнь – это усталость и сны.
Ты потерял свою Россию. Противоставил ли стихию Добра стихии мрачной зла? Нет? Так умолкни: увела Тебя судьба не без причины В края неласковой чужбины. Что толку охать и тужить – Россию нужно заслужить!
Если были в спутанном сознании поэта в последние дни какие-то всплески, пусть в спящем, пусть в забытьи какие-то сны, то о чем они были?