Иногда из тьмы мифов и сказок вдруг образ, подсвеченный научными последними изысканиями, выплывет и приобретет совсем другой смысл. Тебе всегда казалось, что это просто народная фантазия, а ты читаешь научную новость и думаешь: вот те на. Может, древние люди что-то тайное ведали? Может, владели каким-то потаенным знанием? А мы только зря от этих наивных сказок и мифов отмахивались?
Читаю тут на одном популярно-научном портале: в глубинах человеческого мозга спрятан «третий глаз». Надо же. Нам столько о нем говорили, столько писали – а он действительно не придумка, он – есть.
Вся тайна в том, что глупость каждый раз
Над разумом кудрявым торжествует,
Как только я открою третий глаз
На то, что для тебя не существует.
Я так его открою широко,
Свой третий глаз, лучистую лампаду,
Что распахнётся дальний свет легко,
Давая силу творческому взгляду.
Я буду видеть лепестками губ,
Всей кожей, кровью, плотью долговязой.
Для этой цели ум кудрявый груб
И не чета Поэзии трёхглазой.
(Юнна Мориц)
Оказывается, третий глаз – это шишковидная железа, которая, возможно, является «потомком» древнего срединного глаза.
То есть глаз изначально был один. И шведские учёные предположили, что сложные парные глаза человека и других позвоночных произошли от одного срединного глаза на макушке древнего предка. Именно на макушке.
Это потом уже зрительный орган переместился, и, по их версии, в ходе эволюции срединное око так поменялось, что постепенно «превратилось» в парные глаза.
Надо же, как интересно, думаешь ты и сразу же циклопа вспоминаешь.
Вот он, например, шутливый, у Александра Пушкина.
ЦИКЛОП
Язык и ум теряя разом,
Гляжу на вас единым глазом:
Единый глаз в главе моей.
Когда б судьбы того хотели,
Когда б имел я сто очей,
То все бы сто на вас глядели.
(1830 г.)
А вот он, вполне хрестоматийный, – из древнего эпоса:
После того как вино затуманило ум у циклопа,
С мягкой и вкрадчивой речью такой я к нему обратился:
Хочешь, циклоп, ты узнать мое знаменитое имя?
Я назову его. Ты же обещанный дай мне подарок.
Я называюсь Никто. Мне такое название дали
Мать и отец; и товарищи все меня так величают.
Так говорил я. Свирепо взглянувши, циклоп мне ответил:
Самым последним из всех я съем Никого. Перед этим
Будут товарищи все его съедены. Вот мой подарок!
(Гомер, «Одиссея»)
Вообще нет смысла писать о чем бы то ни было (будь то глаз или, положим, суповая плошка) отстраненно и сухо, как в энциклопедиях. Вся эта «мировая литература», все эти бесконечные полки в пыльных переплетах — они ведь имеют смысл только тогда, когда это «про нас». Про нашу собственную уязвимость, нашу жизнь, про наш единственный, иногда плачущий глаз. Тогда и вся литература оживает.
Попробуем и сейчас это сделать.
...В детстве нам всем кажется, что мир огромен, а мы в нем – божественные мастера. Помните, у Гесиода? Там циклопы – дети Урана (Небо) и Геи (Земля), Бронт, Стероп и Арг – они именно мастера. Сидят в трудном дымном мареве и куют Зевсу его громы и молнии. Такое, как мы бы сейчас сказали, абсолютное заточение, когда у тебя только труд, один труд, почти без продыху. Сколько там еще нужно молний этому Зевсу? Столько, сколько нужно. Вот и куйте.
Ты нужен богам. Ты нужен этому миру, ты делаешь для него главное, самое звенящее оружие. Ты создаешь молнии. Ты создаешь свет.
Также Киклопов с душою надменною Гея родила, –
Счетом троих, а по имени – Бронта, Стеропа и Арга.
Молнию сделали Зевсу-Крониду и гром они дали.
Были во всем остальном на богов они прочих похожи,
Но лишь единственный глаз в середине лица находился:
Вот потому-то они и звались «Круглоглазы», «Киклопы»,
Что на лице по единому круглому глазу имели.
А для работы была у них сила, и мощь, и сноровка.
(Гесиод «Теогония»)
Сила, и мощь, и сноровка, но никакой индивидуальной жизни: ни любви, ни других привязанностей, только одна работа, одно профессиональное предназначение.
Или вот тот же хрестоматийный Гомер. Все мы помним циклопов у него. У одного даже есть имя: Полифем. Одинокий, дикий, уходящий на ночь в свою пропахшую тяжелым запахом пещеру гигантский пастуха. У которого только и есть его овцы.
Но не овцы одни, как мы помним, блеют у его ног. Вот приходит к нему Одиссей – хитрый человек, который называет себя именем «Никто». И скоро циклоп узнает настоящий ужас.
Он сам, конечно, еще тот злодей. Но не он пришел в чужую пещеру. Это они к нему заявились из странного любопытства. И хотя он взял их в плен, и уже расправился с шестерыми, но и его ждет расплата. Его ослепит существо по имени «Никто». Раскаленным колом – прямо в единственный глаз. И когда Полифем кричит на весь остров, захлебываясь кровью и слезами: «Меня губит никто!» – его братья, другие циклопы, просто пожимают плечами и уходят. Вот это и есть настоящее одиночество, когда тебя убивает отсутствие, а все думают, что ты просто сошел с ума.
«Горе! Пророчество древнее ныне сбылось надо мною;
Некогда был здесь один предсказатель великий и мудрый,
Телам, Евримиев сын, знаменитейший в людях всевидец;
Жил и состарился он, прорицая, в земле у циклопов.
Ведая все, что должно совершиться в грядущем, предрек он
Мне, что рука Одиссеева зренье мое уничтожит.
Я же все думал, что явится муж благовидный, высокий
Ростом, божественной силою мышц обладающий смертный…
(Гомер «Одиссея»)
«Я же все думал, что явится муж благовидный, высокий». Одиссей и явился, но назвался иначе.
Кстати, у позднего Овидия тот же, но еще до-одиссеевский циклоп описан сложнее. Например, он способен любить. В «Метаморфозах» огромный, страшный людоед именно влюбляется. И влюбляется он в морскую нимфу Галатею. Стоит представить себе эту картинку: чудовище, которое умеет только убивать и пожирать сырое мясо, садится на скалу, берет огромную свирель и пытается играть. Он расчесывает свои патлы, он смотрит в воду на свое уродливое отражение и плачет. Он хочет любить и быть любимым. Поэтому он и кричит этой девочке, которая прячется от него в волнах: «Посмотри, у меня всего один глаз, но зато он огромный, как солнце!» Вообще это чисто поэтический сюжет. Ведь поэзия – это часто именно о том, что обычно неуместно. Циклоп, пытающийся играть пасторали, – это же почти квинтэссенция недолюбленности. Хотя что там, в нем, можно любить?
Понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет.
И тогда Полифем страшно отомстит своему счастливому сопернику. Короткий миг просветления закончится. Да и был ли это миг просветления? Может, это было именно животное желание вместо любви?
И вот соперник Акид (ударение на первый слог), хотя он-то точно ни в чем не виноват, жестоко уничтожен.
Я, испугавшись, спешу погрузиться в соседнее море.
А Симетидин герой убегал, обращаяся тылом,
И говорил: “Помоги, Галатея! Молю! Помогите, Мать и отец!
Во владеньях своих от погибели скройте!”
Но настигает Циклоп. Кусок отломал он утеса
И запустил. И хотя лишь одной оконечностью камня
В Акида он угодил, целиком завалил его тело.
Я совершила тут все, что су́дьбы свершить дозволяли,
Чтобы прадедову мощь получил погибающий Акид.
Алая кровь из-под глыбы текла; чрез короткое время
Слабый пурпуровый цвет исчезать начинает помалу.
Вот он такой, как у рек от весеннего первого ливня;
Вскоре очистился; вот зияет, расколота, глыба,
И из расщелин живой вырастает тростник торопливо,
Рот же отверстый скалы зазвучал извергаемой влагой.
Дело чудесное! Вдруг выступает, до пояса виден,
Юноша, гибкими он по рогам оплетен камышами.
Он, когда бы не рост и не лик совершенно лазурный, –
Акидом был. В самом деле уже превратился мой Акид
В реку: доныне поток сохранил свое древнее имя».
(Овидий «Метаморфозы»)
Уже после Овидия литература Нового времени делает то, что она всегда делает с мифами – превращает их в метафоры. Циклоп с его единственным глазом – это просто метафора ужаса. Вот Толкин идет тем же путем: его пещерные тролли глупы и кровожадны. Отныне у циклопа забрали его живую, сорванную глотку и оставили ему просто функцию: вызывать ужас и отвращение. Просто страшная слепая сила, пугающее чучело для подростковых книжек. Душа из циклопа вычеркнута.
Хотя у тех же символистов и постимпрессионистов циклоп нет-нет да и предстанет перед нами существом, способным на переживания.
Вот художник Одилон Редон пишет его на своей картине «Циклоп» (она создана около 1914 года), и там как раз весь акцент смещен со внешней угрозы на внутренний мир этого чудища. Странное дело: Полифем изображен там чуть ли не мультяшным, даже трогательным. Меланхоличным, ранимым и очень-очень одиноким гигантом. Он застенчиво прячется за скалистым гребнем, робко и бережно наблюдая за объектом своей страсти – спящей наядой Галатеей. Найдите эту картину в интернете, посмотрите на нее. Там при всей своей неестественности огромный глаз циклопа не несет никакой агрессии. (Сейчас подумал: он чем-то на той картине похож на чудище из «Аленького цветочка», которое смирилось перед младшей дочерью купца. Видимо, тема влюбленного чудовища всегда волновала умы людей.)
А еще обязательно обратите внимание на яркий ковер цветов, на котором спит нимфа.
Там что-то есть в этих цветах от палитры Клода Моне, от его знаменитого «Поля маков» (также все размыто, также всё путается в очертаниях, но также создает многочисленными яркими мазками общее радостное впечатление). Тут хрупкая фигурка Галатеи почти сливается с ярким, фантастическим ковром из этих цветов. А сам великан, несмотря на всю свою монументальность, тоже написан мягкими и как будто пульсирующими мазками.
У Иннокентия Анненского такая импрессионистическая нимфа тоже мелькнет.
Там на портретах строги лица,
И тонок там туман седой,
Великолепье небылицы
Там нежно веет резедой.
Там нимфа с таицкой водой,
Водой, которой не разлиться,
Там стала лебедем Фелица
И бронзой Пушкин молодой.
(Фрагмент из стихотворения Иннокентия Анненского)
Тут важно еще, в этом фрагменте, где упоминается нимфа, и сам строй всего стихотворения – тоже какой-то размытый, смазанный, импрессионистический, как и картина Одилона Редона.
Хотя есть у Анненского в стихах и просто циклоп. Хотя как же он не похож на того гомеровского. Он тут скорей идея, а не существо.
Бывает час в преддверьи сна,
Когда беседа умолкает,
Нас тянет сердца глубина,
А голос собственный пугает,
И в нарастающей тени
Через отворенные окна,
Как жерла, светятся одни,
Свиваясь, рыжие волокна.
Не Скуки ль там Циклоп залег,
От золотого зноя хмелен,
Что, розовея, уголек
В закрытый глаз его нацелен?
Может, и хорошо, что у Анненского нет в стихотворениях никаких классических циклопов? Потому что классические циклопы людей его времени уже не волнуют, но нет, они не умерли, они просто ушли внутрь нас. Каждый раз, когда мы остаемся один на один со своей огромной, нелепой, никому не нужной силой, когда нас ранит тот, кого мы даже назвать не можем, когда мы пытаемся быть нежными, оставаясь уродливыми, – мы оборачиваемся этими самыми неожиданными циклопами. И этот наш единственный глаз все еще ищет на горизонте свою, ускользающую Галатею.
...Кстати, о том приснопамятном эволюционном единственном глазе, который был у наших прапрапредков, то ли у полурыб, то ли у полуамфибий, а потом превратился в два, ну если, конечно, верить ученым.
Был же еще один третий глаз. Тот самый, мистический.
Как же я сразу об этом не подумал, не вспомнил? Все эти их, эзотериков, тексты и предания о то, что есть у нас этот якобы третий глаз, который видит невидимое. Только он чаще всего спит. А если ты хочешь его разбудить, то тебе придется совершить некий духовный путь. Ведь что такое наши обычные два глаза? Это просто зрение нашего эго.
Но есть и еще один. Который отвечает за интуицию, мудрость, воображение и ясновидение. Это его, этот третий глаз эзотерики всех мастей и ищут в тибетских пещерах или странных и каких-то слишком туманных книгах.
(И чтобы уже расквитаться с несчастным циклопом: если всю легендарную историю перевести в эту метафизическую плоскость, то могло бы получиться нечто новое, никем не описанное, но очень интересное. Получается, что встреча обычного, хоть и хитрого человека (Одиссея) и существа, обладающего этим третий глазом, слившимся с двумя обычными, физиологическими, всегда приводит к катастрофе последнего. Уберем кровожадность циклопа, просто оставим линию философского наполнения этой встречи. Встреча обычного (Одиссея) с необычным (циклопом) всегда заканчивается победой обычности. Но закроем наконец эти циклопические скобки.)
Итак, что же такое этот «третий глаз»? Это якобы точка между бровей: такая вот анатомия невидимого. В восточных системах третий глаз называют Аджна-чакра. Она находится якобы прямо над переносицей. И вот эзотерики уже нашептывают нам свою странную мысль: дескать, наши два обычных глаза смотрят наружу, а этот – смотрит внутрь и сквозь.
Всё, что мы видим обычными нашими глазами, всё привязано к физическому миру и к материи. Наши физические глаза видят только то, что отражает свет: вот стол, вот стул, вот лицо человека, которое постареет через двадцать лет. Два наши глаза – это зрение времени и пространства. Они делят мир: «это мне нравится, а это нет», «это красиво, а это уродливо».
А шестая чакра – она единична. У нее нет пары. Ей не нужно делить мир на половинки, чтобы его понять. Когда она открывается, человек начинает видеть не оболочку, а суть. Мы все знаем это чувство: вот ты смотришь на человека и вдруг, поверх его слов, поверх его дорогого костюма или, наоборот, нищеты, видишь его насквозь. Видишь его тоску, его истинный масштаб, его свет или его черноту. Вот это в эзотерике и называется включением третьего глаза. Это зрение прямого знания, когда тебе не нужны доказательства. Ты просто знаешь.
Я в это не верю, но как идея, которой многие бредили, она меня занимает, даже развлекает немного.
Та же Елена Блаватская в своей «Тайной доктрине» писала, что когда-то, в незапамятные времена (у нее это эпоха Лемурии), этот глаз был вполне реальным, физическим органом. Он рос на затылке и отвечал за экстрасенсорное восприятие пространства.
Потом, когда человечество стало уплотняться, падать в материю, этот глаз спрятался глубоко внутрь черепа. И, видимо, и превратился потом в эпифиз. В шишковидную железу, маленькую, размером с горошину, скрытую в самом центре нашего мозга.
Тут и начинается самое интересное. Получается, что те ученые, которые сейчас говорят об одном глазе у наших изначальных предков, на другом, конечно, уровне, научном, повторяют те завиральные идеи наших мистиков, той же Блаватской. Это к вопросу о мифах. Иногда человечество додумывается до каких-то вещей через сказку и вымысел.
Из родников проговорившей ночи
В моем окне
Нежданные, мерцающие очи
Восходят мне.
Блистает луч из звездной рукояти,
Как резвый меч;
Мой бедный ум к ногам смущенных братии
Слетает с плеч.
Я – обезглавлен в набежавшем свете
Лучистых глаз
Меж нами – Он, Неузнанный и Третий:
Не бойтесь нас.
Мы – вспыхнули, но для земли – погасли.
Мы – тихий стих.
Мы – образуем солнечные ясли.
Младенец – в них.
Слепую мглу бунтующей стихии
Преобрази.
Я не боюсь: влекут, Христософия,
Твои стези.
Ты снилась мне, светясь... когда-то, где-то...
Сестра моя!
Люблю Тебя: Ты – персикова цвета
Цветущая заря.
Как вешний вихрь, гласят неумолимо –
Гласят в голубизне –
Твои слова, пронесшиеся мимо,
Но сказанные мне.
В свои глаза – сплошные синероды
Меня возьми;
Минувшие, глаголющие годы
Мои уйми.
В Твоих глазах блистают: воды, суши,
Бросаюсь в них:
Из глаз Твоих я просияю в души,
Как тихий стих.
И сердце – обезумевшая птица –
В немой мольбе
Пусть из груди – разорванной темницы –
Летит к Тебе.
Мы – вспыхнувшие, вспыхнувшие дети –
В нежданный час:
Меж нами – Он, Неузнанный и Третий:
Не бойтесь нас!
(Андрей Белый)
Вы обратили внимание на это повторяющееся «третий»? Понятно, что это он не про глаз, но все равно совпадение забавно.
А мы, однако, к глазу-то и вернемся.
У любого эзотерика, наверно, перехватывает дыхание, когда он читает про тот изначальный один глаз (еще раз, это вполне эволюционная идея, без всяких туманов и всякой мистики): дескать, крошечная железа в темноте нашего черепа до сих пор имеет светочувствительные клетки. Да и нам, не эзотерикам, есть от чего присвистнуть. Представляете? Крошечная железа замурована в костяную коробку, туда никогда не проникает солнечный свет, но она устроена как глаз. Она вырабатывает мелатонин, управляет нашими биоритмами, нашими снами. Эзотерики верят, что эпифиз – это антенна. Стоит ей «проснуться», очиститься от солей кальция (которыми она зашлаковывается из-за нашей суетной, химической жизни), как человек восстанавливает связь с Высшим Я. Сны становятся пророческими, а интуиция – абсолютной.
А я, материалистически настроенный человек, думаю о том, что сперва мы владели только одним глазом, были, в сущности, циклопами (ну не мы, а наши далекие-далекие, наверное, еще рыбьи предки), и эта мысль меня тоже завораживает.
Я вышел в ночь – узнать, понять
Далекий шорох, близкий ропот,
Несуществующих принять,
Поверить в мнимый конский топот.
Дорога, под луной бела,
Казалось, полнилась шагами.
Там только чья-то тень брела
И опустилась за холмами.
И слушал я – и услыхал:
Среди дрожащих лунных пятен
Далеко, звонко конь скакал,
И легкий посвист был понятен.
Но здесь, и дальше – ровный звук,
И сердце медленно боролось,
О, как понять, откуда стук,
Откуда будет слышен голос?
И вот, слышнее звон копыт,
И белый конь ко мне несется…
И стало ясно, кто молчит
И на пустом седле смеется.
Я вышел в ночь – узнать, понять
Далекий шорох, близкий ропот,
Несуществующих принять,
Поверить в мнимый конский топот.
(Александр Блок, 1902 г.)
Но Блок – это Блок. А я сразу вспоминаю все эти безумные, смешные курсы «Открой третий глаз за три дня», все эти фанатичные медитации – и вот ходят туда люди и всё, небось, свой третий глаз по три раза на дню открывают.
И говорят им гуру, что нижние чакры (наша заземленность, наше спокойствие, наше принятие жизни) – это фундамент. И если ты открываешь Око Мудрости, не проработав нижние этажи, на тебя обрушивается терабайт нефильтрованной космической информации. И ты начнешь видеть астральных паразитов, чужие мысли, гниль этого мира, прошлые воплощения, радиацию времени. Обычная человеческая психика к этому не готова. Два наших глаза – это на самом деле защитный фильтр. Они милосердно скрывают от нас изнанку Вселенной, чтобы мы просто могли ходить на работу, пить кофе и не сойти с ума. Искусственно распахнутый третий глаз без духовной чистоты – это прямой путь в психиатрическую клинику. Человек просто сгорает от этого света.
Если говорить об этой повальной практике, то смешно, а если подумать об этом метафорически, то ведь на самом деле так и есть: когда ты пишешь настоящее стихотворение, на короткий момент ты действительно начинаешь «видеть».
И вот в этом направлении я готов согласиться с этим придуманным третьим глазом. Да, он есть. Вот мы сидим здесь, в 2026 году, окруженные гаджетами, экранами (которые, кстати, еще сильнее забивают наше тонкое зрение своим синим мерцанием), и этот наш внутренний глаз спит. Мы стали ужасно умными, рациональными, но совершенно слепыми. Мы смотрим по сторонам двумя испуганными глазами, пытаясь угадать: любит – не любит? обманет – не обманет? умру – не умру? А ответ-то лежит внутри, в этой крошечной заснувшей точке настоящего стихотворения прямо у нас за лбом.
Ну и напоследок.
Как много глаз, оказывается, в мировой культуре.
Вот этот символ – Всевидящее Око, глаз в треугольнике, который караулит нас с однодолларовых купюр, со стен старинных масонских лож и даже с фронтонов некоторых православных храмов – это, пожалуй, самый двусмысленный и растиражированный образ в истории человечества.
Обыватель, начитавшись конспирологии, сразу видит в нем тайное мировое правительство, иллюминатов и тотальный контроль. Но если мы уберем эту дешевую шелуху и зайдем туда в как в метафору – через подлинную эзотерику, через личное переживание – мы увидим там совсем другую, оглушительную глубину.
Давайте снимем эти слои.
Всё началось, конечно, в Египте. Там этот символ назывался Уаджет – Око Гора. И это сильный эзотерический миф о расколе. По легенде, в битве со злым богом Сетом (символом хаоса, тьмы и разделения) молодой бог Гор теряет свой левый глаз. Сет вырывает его и разрывает на шестьдесят четыре части.
Мы же понимаем, какая это метафора? Тьма всегда разбивает наше единое зрение на осколки. Но потом приходит бог мудрости Тот, собирает эти кусочки и исцеляет глаз, делая его Всевидящим. Этот глаз обретает способность видеть сквозь время, видеть мир идей, видеть истину.
Или вот уже божественный треугольник, но уже в христианской традиции. Треугольник – это Троица. Триединство мира. А глаз внутри – это не шпионская камера Бога, которая следит, не согрешил ли ты, нет, это Око Провидения. Это символ того, что Бог – это чистый, всепроникающий Разум, Абсолютный Свет, вечное Присутствие. Помните это пронзительное чувство, когда ты остаешься один в пустой комнате, тебе бесконечно плохо, но вдруг возникает ощущение, что ты не один? Что кто-то смотрит на тебя с абсолютной, звенящей любовью и принятием, знает каждую твою трещину и всё равно тебя держит. Вот это и есть христианское Всевидящее Око. Зрение, которое не судит, а согревает.
Я ухо приложил к земле.
Я муки криком не нарушу.
Ты слишком хриплым стоном душу
Бессмертную томишь во мгле!
Эй, встань и загорись и жги!
Эй, подними свой верный молот,
Чтоб молнией живой расколот
Был мрак, где не видать ни зги!
Ты роешься, подземный крот!
Я слышу трудный, хриплый голос…
Не медли. Помни: слабый колос
Под их секирой упадет…
Как зерна, злую землю рой
И выходи на свет. И ведай:
За их случайною победой
Роится сумрак гробовой.
Лелей, пои, таи ту новь,
Пройдет весна – над этой новью,
Вспоенная твоею кровью,
Созреет новая любовь.
(Александр Блок)
Но мы не прикладываем ухо к земле, мы не отпускаем себя на волю нашей интуиции. Мы как-то забыли, что Всевидящее око – это не страшилка. Не Большой Брат, не слежка. Мы забыли, что Всевидящее Око изначально смотрит изнутри нас самих. Что это и есть наш собственный, пробужденный третий глаз, который соединяет нас с космосом. Это наша совесть, это наша попытка взлететь, это на тайный дар.
А мы зачем-то отдали это всё на откуп якобы эзотерическим курсам, заперли этот символ в сейфы, напечатали его на деньгах, сделали его знаком богатства и власти, окончательно ослепив себя. А он все так же парит над нашей недостроенной, суетной пирамидой жизни и ждет, когда мы наконец поднимем голову. И одновременно существует в нас. Такой вот парадокс: он и над нами, и внутри нас.
Он, этот третий глаз, наша идеальная внутренняя причина.
Читаю тут на одном популярно-научном портале: в глубинах человеческого мозга спрятан «третий глаз». Надо же. Нам столько о нем говорили, столько писали – а он действительно не придумка, он – есть.
Вся тайна в том, что глупость каждый раз
Над разумом кудрявым торжествует,
Как только я открою третий глаз
На то, что для тебя не существует.
Я так его открою широко,
Свой третий глаз, лучистую лампаду,
Что распахнётся дальний свет легко,
Давая силу творческому взгляду.
Я буду видеть лепестками губ,
Всей кожей, кровью, плотью долговязой.
Для этой цели ум кудрявый груб
И не чета Поэзии трёхглазой.
(Юнна Мориц)
Оказывается, третий глаз – это шишковидная железа, которая, возможно, является «потомком» древнего срединного глаза.
То есть глаз изначально был один. И шведские учёные предположили, что сложные парные глаза человека и других позвоночных произошли от одного срединного глаза на макушке древнего предка. Именно на макушке.
Это потом уже зрительный орган переместился, и, по их версии, в ходе эволюции срединное око так поменялось, что постепенно «превратилось» в парные глаза.
Надо же, как интересно, думаешь ты и сразу же циклопа вспоминаешь.
Вот он, например, шутливый, у Александра Пушкина.
ЦИКЛОП
Язык и ум теряя разом,
Гляжу на вас единым глазом:
Единый глаз в главе моей.
Когда б судьбы того хотели,
Когда б имел я сто очей,
То все бы сто на вас глядели.
(1830 г.)
А вот он, вполне хрестоматийный, – из древнего эпоса:
После того как вино затуманило ум у циклопа,
С мягкой и вкрадчивой речью такой я к нему обратился:
Хочешь, циклоп, ты узнать мое знаменитое имя?
Я назову его. Ты же обещанный дай мне подарок.
Я называюсь Никто. Мне такое название дали
Мать и отец; и товарищи все меня так величают.
Так говорил я. Свирепо взглянувши, циклоп мне ответил:
Самым последним из всех я съем Никого. Перед этим
Будут товарищи все его съедены. Вот мой подарок!
(Гомер, «Одиссея»)
Вообще нет смысла писать о чем бы то ни было (будь то глаз или, положим, суповая плошка) отстраненно и сухо, как в энциклопедиях. Вся эта «мировая литература», все эти бесконечные полки в пыльных переплетах — они ведь имеют смысл только тогда, когда это «про нас». Про нашу собственную уязвимость, нашу жизнь, про наш единственный, иногда плачущий глаз. Тогда и вся литература оживает.
Попробуем и сейчас это сделать.
...В детстве нам всем кажется, что мир огромен, а мы в нем – божественные мастера. Помните, у Гесиода? Там циклопы – дети Урана (Небо) и Геи (Земля), Бронт, Стероп и Арг – они именно мастера. Сидят в трудном дымном мареве и куют Зевсу его громы и молнии. Такое, как мы бы сейчас сказали, абсолютное заточение, когда у тебя только труд, один труд, почти без продыху. Сколько там еще нужно молний этому Зевсу? Столько, сколько нужно. Вот и куйте.
Ты нужен богам. Ты нужен этому миру, ты делаешь для него главное, самое звенящее оружие. Ты создаешь молнии. Ты создаешь свет.
Также Киклопов с душою надменною Гея родила, –
Счетом троих, а по имени – Бронта, Стеропа и Арга.
Молнию сделали Зевсу-Крониду и гром они дали.
Были во всем остальном на богов они прочих похожи,
Но лишь единственный глаз в середине лица находился:
Вот потому-то они и звались «Круглоглазы», «Киклопы»,
Что на лице по единому круглому глазу имели.
А для работы была у них сила, и мощь, и сноровка.
(Гесиод «Теогония»)
Сила, и мощь, и сноровка, но никакой индивидуальной жизни: ни любви, ни других привязанностей, только одна работа, одно профессиональное предназначение.
Или вот тот же хрестоматийный Гомер. Все мы помним циклопов у него. У одного даже есть имя: Полифем. Одинокий, дикий, уходящий на ночь в свою пропахшую тяжелым запахом пещеру гигантский пастуха. У которого только и есть его овцы.
Но не овцы одни, как мы помним, блеют у его ног. Вот приходит к нему Одиссей – хитрый человек, который называет себя именем «Никто». И скоро циклоп узнает настоящий ужас.
Он сам, конечно, еще тот злодей. Но не он пришел в чужую пещеру. Это они к нему заявились из странного любопытства. И хотя он взял их в плен, и уже расправился с шестерыми, но и его ждет расплата. Его ослепит существо по имени «Никто». Раскаленным колом – прямо в единственный глаз. И когда Полифем кричит на весь остров, захлебываясь кровью и слезами: «Меня губит никто!» – его братья, другие циклопы, просто пожимают плечами и уходят. Вот это и есть настоящее одиночество, когда тебя убивает отсутствие, а все думают, что ты просто сошел с ума.
«Горе! Пророчество древнее ныне сбылось надо мною;
Некогда был здесь один предсказатель великий и мудрый,
Телам, Евримиев сын, знаменитейший в людях всевидец;
Жил и состарился он, прорицая, в земле у циклопов.
Ведая все, что должно совершиться в грядущем, предрек он
Мне, что рука Одиссеева зренье мое уничтожит.
Я же все думал, что явится муж благовидный, высокий
Ростом, божественной силою мышц обладающий смертный…
(Гомер «Одиссея»)
«Я же все думал, что явится муж благовидный, высокий». Одиссей и явился, но назвался иначе.
Кстати, у позднего Овидия тот же, но еще до-одиссеевский циклоп описан сложнее. Например, он способен любить. В «Метаморфозах» огромный, страшный людоед именно влюбляется. И влюбляется он в морскую нимфу Галатею. Стоит представить себе эту картинку: чудовище, которое умеет только убивать и пожирать сырое мясо, садится на скалу, берет огромную свирель и пытается играть. Он расчесывает свои патлы, он смотрит в воду на свое уродливое отражение и плачет. Он хочет любить и быть любимым. Поэтому он и кричит этой девочке, которая прячется от него в волнах: «Посмотри, у меня всего один глаз, но зато он огромный, как солнце!» Вообще это чисто поэтический сюжет. Ведь поэзия – это часто именно о том, что обычно неуместно. Циклоп, пытающийся играть пасторали, – это же почти квинтэссенция недолюбленности. Хотя что там, в нем, можно любить?
Понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет.
И тогда Полифем страшно отомстит своему счастливому сопернику. Короткий миг просветления закончится. Да и был ли это миг просветления? Может, это было именно животное желание вместо любви?
И вот соперник Акид (ударение на первый слог), хотя он-то точно ни в чем не виноват, жестоко уничтожен.
Я, испугавшись, спешу погрузиться в соседнее море.
А Симетидин герой убегал, обращаяся тылом,
И говорил: “Помоги, Галатея! Молю! Помогите, Мать и отец!
Во владеньях своих от погибели скройте!”
Но настигает Циклоп. Кусок отломал он утеса
И запустил. И хотя лишь одной оконечностью камня
В Акида он угодил, целиком завалил его тело.
Я совершила тут все, что су́дьбы свершить дозволяли,
Чтобы прадедову мощь получил погибающий Акид.
Алая кровь из-под глыбы текла; чрез короткое время
Слабый пурпуровый цвет исчезать начинает помалу.
Вот он такой, как у рек от весеннего первого ливня;
Вскоре очистился; вот зияет, расколота, глыба,
И из расщелин живой вырастает тростник торопливо,
Рот же отверстый скалы зазвучал извергаемой влагой.
Дело чудесное! Вдруг выступает, до пояса виден,
Юноша, гибкими он по рогам оплетен камышами.
Он, когда бы не рост и не лик совершенно лазурный, –
Акидом был. В самом деле уже превратился мой Акид
В реку: доныне поток сохранил свое древнее имя».
(Овидий «Метаморфозы»)
Уже после Овидия литература Нового времени делает то, что она всегда делает с мифами – превращает их в метафоры. Циклоп с его единственным глазом – это просто метафора ужаса. Вот Толкин идет тем же путем: его пещерные тролли глупы и кровожадны. Отныне у циклопа забрали его живую, сорванную глотку и оставили ему просто функцию: вызывать ужас и отвращение. Просто страшная слепая сила, пугающее чучело для подростковых книжек. Душа из циклопа вычеркнута.
Хотя у тех же символистов и постимпрессионистов циклоп нет-нет да и предстанет перед нами существом, способным на переживания.
Вот художник Одилон Редон пишет его на своей картине «Циклоп» (она создана около 1914 года), и там как раз весь акцент смещен со внешней угрозы на внутренний мир этого чудища. Странное дело: Полифем изображен там чуть ли не мультяшным, даже трогательным. Меланхоличным, ранимым и очень-очень одиноким гигантом. Он застенчиво прячется за скалистым гребнем, робко и бережно наблюдая за объектом своей страсти – спящей наядой Галатеей. Найдите эту картину в интернете, посмотрите на нее. Там при всей своей неестественности огромный глаз циклопа не несет никакой агрессии. (Сейчас подумал: он чем-то на той картине похож на чудище из «Аленького цветочка», которое смирилось перед младшей дочерью купца. Видимо, тема влюбленного чудовища всегда волновала умы людей.)
А еще обязательно обратите внимание на яркий ковер цветов, на котором спит нимфа.
Там что-то есть в этих цветах от палитры Клода Моне, от его знаменитого «Поля маков» (также все размыто, также всё путается в очертаниях, но также создает многочисленными яркими мазками общее радостное впечатление). Тут хрупкая фигурка Галатеи почти сливается с ярким, фантастическим ковром из этих цветов. А сам великан, несмотря на всю свою монументальность, тоже написан мягкими и как будто пульсирующими мазками.
У Иннокентия Анненского такая импрессионистическая нимфа тоже мелькнет.
Там на портретах строги лица,
И тонок там туман седой,
Великолепье небылицы
Там нежно веет резедой.
Там нимфа с таицкой водой,
Водой, которой не разлиться,
Там стала лебедем Фелица
И бронзой Пушкин молодой.
(Фрагмент из стихотворения Иннокентия Анненского)
Тут важно еще, в этом фрагменте, где упоминается нимфа, и сам строй всего стихотворения – тоже какой-то размытый, смазанный, импрессионистический, как и картина Одилона Редона.
Хотя есть у Анненского в стихах и просто циклоп. Хотя как же он не похож на того гомеровского. Он тут скорей идея, а не существо.
Бывает час в преддверьи сна,
Когда беседа умолкает,
Нас тянет сердца глубина,
А голос собственный пугает,
И в нарастающей тени
Через отворенные окна,
Как жерла, светятся одни,
Свиваясь, рыжие волокна.
Не Скуки ль там Циклоп залег,
От золотого зноя хмелен,
Что, розовея, уголек
В закрытый глаз его нацелен?
Может, и хорошо, что у Анненского нет в стихотворениях никаких классических циклопов? Потому что классические циклопы людей его времени уже не волнуют, но нет, они не умерли, они просто ушли внутрь нас. Каждый раз, когда мы остаемся один на один со своей огромной, нелепой, никому не нужной силой, когда нас ранит тот, кого мы даже назвать не можем, когда мы пытаемся быть нежными, оставаясь уродливыми, – мы оборачиваемся этими самыми неожиданными циклопами. И этот наш единственный глаз все еще ищет на горизонте свою, ускользающую Галатею.
...Кстати, о том приснопамятном эволюционном единственном глазе, который был у наших прапрапредков, то ли у полурыб, то ли у полуамфибий, а потом превратился в два, ну если, конечно, верить ученым.
Был же еще один третий глаз. Тот самый, мистический.
Как же я сразу об этом не подумал, не вспомнил? Все эти их, эзотериков, тексты и предания о то, что есть у нас этот якобы третий глаз, который видит невидимое. Только он чаще всего спит. А если ты хочешь его разбудить, то тебе придется совершить некий духовный путь. Ведь что такое наши обычные два глаза? Это просто зрение нашего эго.
Но есть и еще один. Который отвечает за интуицию, мудрость, воображение и ясновидение. Это его, этот третий глаз эзотерики всех мастей и ищут в тибетских пещерах или странных и каких-то слишком туманных книгах.
(И чтобы уже расквитаться с несчастным циклопом: если всю легендарную историю перевести в эту метафизическую плоскость, то могло бы получиться нечто новое, никем не описанное, но очень интересное. Получается, что встреча обычного, хоть и хитрого человека (Одиссея) и существа, обладающего этим третий глазом, слившимся с двумя обычными, физиологическими, всегда приводит к катастрофе последнего. Уберем кровожадность циклопа, просто оставим линию философского наполнения этой встречи. Встреча обычного (Одиссея) с необычным (циклопом) всегда заканчивается победой обычности. Но закроем наконец эти циклопические скобки.)
Итак, что же такое этот «третий глаз»? Это якобы точка между бровей: такая вот анатомия невидимого. В восточных системах третий глаз называют Аджна-чакра. Она находится якобы прямо над переносицей. И вот эзотерики уже нашептывают нам свою странную мысль: дескать, наши два обычных глаза смотрят наружу, а этот – смотрит внутрь и сквозь.
Всё, что мы видим обычными нашими глазами, всё привязано к физическому миру и к материи. Наши физические глаза видят только то, что отражает свет: вот стол, вот стул, вот лицо человека, которое постареет через двадцать лет. Два наши глаза – это зрение времени и пространства. Они делят мир: «это мне нравится, а это нет», «это красиво, а это уродливо».
А шестая чакра – она единична. У нее нет пары. Ей не нужно делить мир на половинки, чтобы его понять. Когда она открывается, человек начинает видеть не оболочку, а суть. Мы все знаем это чувство: вот ты смотришь на человека и вдруг, поверх его слов, поверх его дорогого костюма или, наоборот, нищеты, видишь его насквозь. Видишь его тоску, его истинный масштаб, его свет или его черноту. Вот это в эзотерике и называется включением третьего глаза. Это зрение прямого знания, когда тебе не нужны доказательства. Ты просто знаешь.
Я в это не верю, но как идея, которой многие бредили, она меня занимает, даже развлекает немного.
Та же Елена Блаватская в своей «Тайной доктрине» писала, что когда-то, в незапамятные времена (у нее это эпоха Лемурии), этот глаз был вполне реальным, физическим органом. Он рос на затылке и отвечал за экстрасенсорное восприятие пространства.
Потом, когда человечество стало уплотняться, падать в материю, этот глаз спрятался глубоко внутрь черепа. И, видимо, и превратился потом в эпифиз. В шишковидную железу, маленькую, размером с горошину, скрытую в самом центре нашего мозга.
Тут и начинается самое интересное. Получается, что те ученые, которые сейчас говорят об одном глазе у наших изначальных предков, на другом, конечно, уровне, научном, повторяют те завиральные идеи наших мистиков, той же Блаватской. Это к вопросу о мифах. Иногда человечество додумывается до каких-то вещей через сказку и вымысел.
Из родников проговорившей ночи
В моем окне
Нежданные, мерцающие очи
Восходят мне.
Блистает луч из звездной рукояти,
Как резвый меч;
Мой бедный ум к ногам смущенных братии
Слетает с плеч.
Я – обезглавлен в набежавшем свете
Лучистых глаз
Меж нами – Он, Неузнанный и Третий:
Не бойтесь нас.
Мы – вспыхнули, но для земли – погасли.
Мы – тихий стих.
Мы – образуем солнечные ясли.
Младенец – в них.
Слепую мглу бунтующей стихии
Преобрази.
Я не боюсь: влекут, Христософия,
Твои стези.
Ты снилась мне, светясь... когда-то, где-то...
Сестра моя!
Люблю Тебя: Ты – персикова цвета
Цветущая заря.
Как вешний вихрь, гласят неумолимо –
Гласят в голубизне –
Твои слова, пронесшиеся мимо,
Но сказанные мне.
В свои глаза – сплошные синероды
Меня возьми;
Минувшие, глаголющие годы
Мои уйми.
В Твоих глазах блистают: воды, суши,
Бросаюсь в них:
Из глаз Твоих я просияю в души,
Как тихий стих.
И сердце – обезумевшая птица –
В немой мольбе
Пусть из груди – разорванной темницы –
Летит к Тебе.
Мы – вспыхнувшие, вспыхнувшие дети –
В нежданный час:
Меж нами – Он, Неузнанный и Третий:
Не бойтесь нас!
(Андрей Белый)
Вы обратили внимание на это повторяющееся «третий»? Понятно, что это он не про глаз, но все равно совпадение забавно.
А мы, однако, к глазу-то и вернемся.
У любого эзотерика, наверно, перехватывает дыхание, когда он читает про тот изначальный один глаз (еще раз, это вполне эволюционная идея, без всяких туманов и всякой мистики): дескать, крошечная железа в темноте нашего черепа до сих пор имеет светочувствительные клетки. Да и нам, не эзотерикам, есть от чего присвистнуть. Представляете? Крошечная железа замурована в костяную коробку, туда никогда не проникает солнечный свет, но она устроена как глаз. Она вырабатывает мелатонин, управляет нашими биоритмами, нашими снами. Эзотерики верят, что эпифиз – это антенна. Стоит ей «проснуться», очиститься от солей кальция (которыми она зашлаковывается из-за нашей суетной, химической жизни), как человек восстанавливает связь с Высшим Я. Сны становятся пророческими, а интуиция – абсолютной.
А я, материалистически настроенный человек, думаю о том, что сперва мы владели только одним глазом, были, в сущности, циклопами (ну не мы, а наши далекие-далекие, наверное, еще рыбьи предки), и эта мысль меня тоже завораживает.
Я вышел в ночь – узнать, понять
Далекий шорох, близкий ропот,
Несуществующих принять,
Поверить в мнимый конский топот.
Дорога, под луной бела,
Казалось, полнилась шагами.
Там только чья-то тень брела
И опустилась за холмами.
И слушал я – и услыхал:
Среди дрожащих лунных пятен
Далеко, звонко конь скакал,
И легкий посвист был понятен.
Но здесь, и дальше – ровный звук,
И сердце медленно боролось,
О, как понять, откуда стук,
Откуда будет слышен голос?
И вот, слышнее звон копыт,
И белый конь ко мне несется…
И стало ясно, кто молчит
И на пустом седле смеется.
Я вышел в ночь – узнать, понять
Далекий шорох, близкий ропот,
Несуществующих принять,
Поверить в мнимый конский топот.
(Александр Блок, 1902 г.)
Но Блок – это Блок. А я сразу вспоминаю все эти безумные, смешные курсы «Открой третий глаз за три дня», все эти фанатичные медитации – и вот ходят туда люди и всё, небось, свой третий глаз по три раза на дню открывают.
И говорят им гуру, что нижние чакры (наша заземленность, наше спокойствие, наше принятие жизни) – это фундамент. И если ты открываешь Око Мудрости, не проработав нижние этажи, на тебя обрушивается терабайт нефильтрованной космической информации. И ты начнешь видеть астральных паразитов, чужие мысли, гниль этого мира, прошлые воплощения, радиацию времени. Обычная человеческая психика к этому не готова. Два наших глаза – это на самом деле защитный фильтр. Они милосердно скрывают от нас изнанку Вселенной, чтобы мы просто могли ходить на работу, пить кофе и не сойти с ума. Искусственно распахнутый третий глаз без духовной чистоты – это прямой путь в психиатрическую клинику. Человек просто сгорает от этого света.
Если говорить об этой повальной практике, то смешно, а если подумать об этом метафорически, то ведь на самом деле так и есть: когда ты пишешь настоящее стихотворение, на короткий момент ты действительно начинаешь «видеть».
И вот в этом направлении я готов согласиться с этим придуманным третьим глазом. Да, он есть. Вот мы сидим здесь, в 2026 году, окруженные гаджетами, экранами (которые, кстати, еще сильнее забивают наше тонкое зрение своим синим мерцанием), и этот наш внутренний глаз спит. Мы стали ужасно умными, рациональными, но совершенно слепыми. Мы смотрим по сторонам двумя испуганными глазами, пытаясь угадать: любит – не любит? обманет – не обманет? умру – не умру? А ответ-то лежит внутри, в этой крошечной заснувшей точке настоящего стихотворения прямо у нас за лбом.
Ну и напоследок.
Как много глаз, оказывается, в мировой культуре.
Вот этот символ – Всевидящее Око, глаз в треугольнике, который караулит нас с однодолларовых купюр, со стен старинных масонских лож и даже с фронтонов некоторых православных храмов – это, пожалуй, самый двусмысленный и растиражированный образ в истории человечества.
Обыватель, начитавшись конспирологии, сразу видит в нем тайное мировое правительство, иллюминатов и тотальный контроль. Но если мы уберем эту дешевую шелуху и зайдем туда в как в метафору – через подлинную эзотерику, через личное переживание – мы увидим там совсем другую, оглушительную глубину.
Давайте снимем эти слои.
Всё началось, конечно, в Египте. Там этот символ назывался Уаджет – Око Гора. И это сильный эзотерический миф о расколе. По легенде, в битве со злым богом Сетом (символом хаоса, тьмы и разделения) молодой бог Гор теряет свой левый глаз. Сет вырывает его и разрывает на шестьдесят четыре части.
Мы же понимаем, какая это метафора? Тьма всегда разбивает наше единое зрение на осколки. Но потом приходит бог мудрости Тот, собирает эти кусочки и исцеляет глаз, делая его Всевидящим. Этот глаз обретает способность видеть сквозь время, видеть мир идей, видеть истину.
Или вот уже божественный треугольник, но уже в христианской традиции. Треугольник – это Троица. Триединство мира. А глаз внутри – это не шпионская камера Бога, которая следит, не согрешил ли ты, нет, это Око Провидения. Это символ того, что Бог – это чистый, всепроникающий Разум, Абсолютный Свет, вечное Присутствие. Помните это пронзительное чувство, когда ты остаешься один в пустой комнате, тебе бесконечно плохо, но вдруг возникает ощущение, что ты не один? Что кто-то смотрит на тебя с абсолютной, звенящей любовью и принятием, знает каждую твою трещину и всё равно тебя держит. Вот это и есть христианское Всевидящее Око. Зрение, которое не судит, а согревает.
Я ухо приложил к земле.
Я муки криком не нарушу.
Ты слишком хриплым стоном душу
Бессмертную томишь во мгле!
Эй, встань и загорись и жги!
Эй, подними свой верный молот,
Чтоб молнией живой расколот
Был мрак, где не видать ни зги!
Ты роешься, подземный крот!
Я слышу трудный, хриплый голос…
Не медли. Помни: слабый колос
Под их секирой упадет…
Как зерна, злую землю рой
И выходи на свет. И ведай:
За их случайною победой
Роится сумрак гробовой.
Лелей, пои, таи ту новь,
Пройдет весна – над этой новью,
Вспоенная твоею кровью,
Созреет новая любовь.
(Александр Блок)
Но мы не прикладываем ухо к земле, мы не отпускаем себя на волю нашей интуиции. Мы как-то забыли, что Всевидящее око – это не страшилка. Не Большой Брат, не слежка. Мы забыли, что Всевидящее Око изначально смотрит изнутри нас самих. Что это и есть наш собственный, пробужденный третий глаз, который соединяет нас с космосом. Это наша совесть, это наша попытка взлететь, это на тайный дар.
А мы зачем-то отдали это всё на откуп якобы эзотерическим курсам, заперли этот символ в сейфы, напечатали его на деньгах, сделали его знаком богатства и власти, окончательно ослепив себя. А он все так же парит над нашей недостроенной, суетной пирамидой жизни и ждет, когда мы наконец поднимем голову. И одновременно существует в нас. Такой вот парадокс: он и над нами, и внутри нас.
Он, этот третий глаз, наша идеальная внутренняя причина.