И все-таки она встречалась с Пушкиным даже после смерти. Только не узнала об этом. И он не узнал. Он был в виде памятника, она уже на повозке в гробу. По крайней мере так гласит легенда. Хотя легенды часто врут.
Все со школы знают эти стихи. И кому они посвящены. Их учат наизусть в школе. Ну мы, по крайней мере, их учили.
Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты, И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты.
И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь.
Мне в школе казалось, что ничего особенного в этих стихах нет. Ну да, плавные, ну да, звучные, но как будто альбомные. И только сейчас там слышу хрустальную ноту, которую можно услышать только с возрастом. И которой, справедливости ради (если вспоминать письма самого Пушкина), в жизни тоже не было. Которой нет в этой жизни. И в той тоже не было.
Мы помним, что написал он после всего того, что случилось. Это известное «наша вавилонская блудница Анна Петровна». Как-то нехорошо, как-то не сильно со стихотворением вяжется. И то, что мы прочитали уже после школы (из письма Соболевскому): «ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною одолженных, а пишешь мне о m-m Керн, которую я с божьей помощью на днях ...» Ну и так далее. И совсем неприятное, мужское, но как-то не очень благородное: «у дамы Керны ноги скверны».
Как любил Пушкин женские ножки, мы помним:
Увы, на разные забавы Я много жизни погубил! Но если б не страдали нравы, Я балы б до сих пор любил. Люблю я бешеную младость, И тесноту, и блеск, и радость, И дам обдуманный наряд; Люблю их ножки; только вряд Найдете вы в России целой Три пары стройных женских ног. Ах! долго я забыть не мог Две ножки... Грустный, охладелый, Я всё их помню, и во сне Они тревожат сердце мне.
Это он не про ноги Анны Керн, видимо.
Но хуже всего (не в стихах, а в письмах и сплетнях) унизили Анну Петровну другие вспоминающие.
В 1879 году, в мае, Анна Керн, уже старая умерла. До это была яркая и долгая жизнь, не очень праведная, но кто мы такие...
Она еще в юности привлекала внимание своей красотой. Выезжала в свет, в возрасте 17 лет, как говорят против своей воли была выдана замуж за старого генерала Ермолая Керна (ему было 52 года), он был участником войны с Наполеоном. «Его невозможно любить –мне даже не дано утешения уважать его; скажу прямо – я почти ненавижу его». Так писала она в одном письме. И все же (как будто это зависело, могло зависеть от нее) родила в браке троих дочерей.
С Пушкиным Анна Керн первый раз и потом второй раз встречалась еще замужней. Первый раз – в начале 1819 года в Санкт-Петербурге, куда Анна Керн приехала в гости к своей родственнице, а второй – в июне 1825 года в Тригорском, имении своей тети. Там Пушкин недалеко отбывал свою ссылку в Михайловском.
У Павла Антокольского есть стихотворение. Про уже старую Анну Керн.
Ей давно не спалось в дому деревянном. Подходила старуха, как тень, к фортепьянам, Напевала романс о мгновенье чудном Голоском еле слышным, дыханьем трудным. А по чести сказать, о мгновенье чудном Не осталось грусти в быту ее скудном, Потому что барыня в глухой деревеньке Проживала как нищенка, на медные деньги.
Но до этого было еще много чего. В 1827 году Анна Керн, бросив мужа и тем самым погубив свою репутацию (просто Анна Каренина какая-то), окончательно перебирается в Санкт-Петербург. В светское общество (дело даже не только в муже, но и в том, что она постоянно меняет любовников) ей входа уже нет. Она «отверженная».
Когда после смерти мужа в 1841 году Анна Петровна стала свободной, уже через год она обвенчалась со своим троюродным братом Александром Марковым-Виноградским, который младше ее на 20 лет. Они живут бедно, почти в нищете.
А потом в 1879 году и Марков-Виноградский умирает. Там непонятно точно от чего. Сама Анна Петровна пишет, что он скончался «от рака желудка в страшных болях». А в метрической записи о смерти сказано, что он умер от чахотки.
И уже через несколько месяцев, в июне 8 числа по-старому (если по-новому, то в мае, 27-го) 1879 года, в Москве, куда ее перевозит сын, «в меблированных комнатах» умирает и сама Анна Петровна. Ей уже 79 лет. Ее похоронят в деревне Прутня (это 6 км от города Торжка).
А потом вступит в права легенда. Следите за датами.
Да и, господи боже, когда это было! Да и вправду ли было, старуха забыла, Как по лунной дорожке, в сверканье снега Приезжала к нему – вся томленье и нега. Как в объятиях жарких, в молчанье ночи Он её заклинал, целовал ей очи, Как уснул на груди и дышал неровно, Позабыла голубушка Анна Петровна. А потом пришёл её час последний. И всесветная слава и светские сплетни Отступили, потупясь, пред мирной кончиной. Возгласил с волнением сам благочинный: «Во блаженном успении вечный покой ей!» Что в сравненье с этим счастье мирское! Ничего не слыша, спала, бездыханна, Раскрасавица Керн, боярыня Анна.
Отслужили службу, панихиду отпели. По Тверскому тракту полозья скрипели. И брели за гробом, колыхались в поле Из родни и знакомцев десяток – не боле, Не сановный люд, не знатные гости, Поспешали зарыть её на погосте. Да лошадка по грудь в сугробе завязла. Да крещенский мороз крепчал как назло.
(Это опять Павел Антокольский.)
Вы обратили внимание, как я и просил, на время года в этом стихотворении, к которому мы еще вернемся? Там описывается зима.
Но это же неправда: старушка Анна Керн умерла в мае. В мае 1879 г. Если считать по уже упомянутому старому стилю. Гроб ее вывезли жалкие лошади из Москвы, чтобы родственники могли похоронить бывшую красавицу в Премухине рядом с ее вторым мужем Марковым-Виноградским. Примерно в это же время из противоположной точки тракта Петербург-Москва выехал свежеотлитый памятник Пушкину работы Опекушина. И в некоей точке Х, как те поезда А и В, они встретились. Бронзовый поэт и его бывшая возлюбленная.
И будто бы лошадиный транспорт, где лежала в гробу мертвая Анна Керн, должен был остановиться, чтобы пропустить кортеж, везущий памятник Пушкину. Но какая же тут очевидная странность: памятник Пушкину, если верить стихотворению, везут зимой.
Вот интересно, как Павел Антокольский мог это несоответствие пропустить? Ну хорошо, он поэт – ему так напелось. Но редакторы?
Но пришлось процессии той сторониться. Осадил, придержал правее возница, Потому что в Москву, по воле народа, Возвращался путник особого рода. И горячие кони били оземь копытом, Звонко ржали о чём-то ещё не забытом. И январское солнце багряным диском Рассиялось о чём-то навеки близком.
Вот он – отлит на диво из гулкой бронзы, Шляпу снял, загляделся на день морозный. Вот в крылатом плаще, в гражданской одежде, Он стоит, кудрявый и смелый, как прежде. Только страшно вырос, – прикиньте, смерьте, Сколько весит на глаз такое бессмертье! Только страшно юн и страшно спокоен, - Поглядите, правнуки, – точно такой он!
И вот уже об этой невозможной по времени встрече пишет даже какая-то старая энциклопедия (по крайней мере такой эпиграф взят к самому этому стихотворению Антокольского): «...Она скончалась в бедности. По странной случайности гроб ее повстречался с памятником Пушкину, который ввозили в Москву».
Что это была за энциклопедия? Уж не придумал ли ее Антокольский?
Или, может быть, взял это – путем перекрестного опыления – у Георгия Шенгели?
Тот раньше еще написал в своем стихотворении «Встреча»:
Кони гремят за Тверскою заставой, Давит булыгу дубовый полок: Ящик, наполненный бронзовой славой, Сотней пудов на ободья налег.
Пушкин вернулся в свой город престольный – Вечным кумиром взойти на гранит, Где безъязычный металл колокольный Недозвучавшую песнь сохранит.
Через неделю вскипят орифламмы, Звезды и фраки склонятся к венцам, Будут блистать адъютанты и дамы, И Достоевский рванет по сердцам...
Две-три старушки, и гробик – старушкин, Ломкий приют от несчастий и скверн, С тою, которой безумствовал Пушкин, С бедной блудницею – Анною Керн.
Две-три старушки и попик убогий; Восемьдесят измочаленных лет; Нищая старость, и черные дроги; Так повстречались Мечта и Поэт.
Но повстречались!.. Безмолвье забвенья – Как на измученный прах ни дави, – Вспомнят мильоны о Чудном Мгновеньи, О Божестве, о Слезах, о Любви!
Почему они так произвольно правят календарь? Что за вольность? И это тогда, когда пишут о человеке, который в своем романе «расчислил» время строго по этому самому календарю.
Но даже и в другом ошибка. Памятник Опекушина установили не зимой, а летом (откуда бы не везли: из Петербурга (зачем?), откуда-то с окраин Москвы ли).
Читаем в электронной энциклопедии:
«Памятник Александру Сергеевичу Пушкину, работы Александра Михайловича Опекушина, был установлен в Москве 18 июня 1880 года на Страстной площади, в начале Тверского бульвара».
Тогда причем тут зима, январь?
Но Антокольский все равно зарифмует:
Так в последний раз они повстречались, Ничего не помня, ни о чем не печалясь. Так метель крылом своим безрассудным Осенила их во мгновении чудном. Так метель обвенчала нежно и грозно Смертный прах старухи с бессмертною бронзой, Двух любовников страстных, отпылавших розно, Что простились рано и встретились поздно.
Метель. Опять эта метель. Хотя ни тот, ни другая, ни в виде памятника, ни в виде гроба не были везомы зимой.
В общем, не было этой два раза воспетой последней любовной встречи.
Зато – якобы (опять же якобы) – была вот такая.
Говорят, старуха Керн, когда жила в своей комнатушке на Тверской-Ямской (тоже надо бы проверить – там ли жила), однажды была разбужена гиком возниц и криками зевак, которые очень напоминают собой крики чаек – хотя какие чайки у нас в Москве.
Мимо ее окон, наделав много шума, держала свой путь колесная платформа с гранитной глыбой для пьедестала памятника Пушкину. Всего лишь глыба для пьедестала, не сам памятник.
Уже сильно больная Анна Петровна, тяжело поднявшись в кровати, якобы начала расспрашивать домочадцев о причинах столь утомительного для нее шума. И ей объяснили тогда, в чем дело.
Как написал артист Малого театра О. А. Правдин, «она успокоилась, облегченно вздохнула и сказала с блаженной улыбкой: – А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора!».