Как часто мы такое наблюдаем. Вот мы пришли в гости к какому-нибудь старинному другу, и вроде повод праздничный, хороший, и едва переступив порог квартиры, мы сразу становимся свидетелями безупречного для ума благополучия, какое обыкновенно воздвигает вокруг человека неограниченный материальный успех.
Просторные, залитые мягким светом комнаты, а за гранью панорамных окон расстилался прекрасный, двигающийся в сезонном разнообразии городской пейзаж. И у нашего друга всё хорошо с семьей: давно и счастливо женат, дети. Но вот сидит этот баловень судьбы посреди собственного жизненного триумфа, смотрит на стол, буквально изнывавший под бременем редчайших гастрономических чудес, а у самого взгляд такой непередаваемой, метафизической тоски, какую едва ли способно вместить человеческое сердце.
Разговоришься с ним потом, когда жена уведет детей в комнаты (ну там укладывать их спать или телевизор для них включить, а сама там и останется – видимо, мультик увлек), он и скажет:
– Вроде все есть, а счастья нет. Всё есть, а счастья нет. Всю жизнь добивался того, что сейчас имею, так где она, радость жизни, а?
Он замолчит, и эта пауза повиснет хрустального блеска и аромата. И будет тяжелей, чем все многотомные трактаты о человеческом увядании.
Посмотришь на него, на человека, чей внешний облик – безупречный фасад благополучия, и почувствуешь, как в пространстве гостиной сгустится та особая, метафизическая тоска, какую не разгонит ни один панорамный вид на вечерний город.
– Пожалуй, дорогой мой, – ответишь ты, осторожно опуская бокал, чей тонкий звон прозвучит в тишине неожиданно сиротливо, – этот вопрос мы задаем себе гораздо чаще, нежели те сакраментальные, ставшие уже общими местами нашей русской мысли из классики – «Кто виноват?» и «Что делать?». Поиски мимолетного, ускользающего от нас блаженства обратились в наши дни в некое подобие заповедного рая. Но рай – фантом, а сама погоня за призраком – общее место. Все вокруг, кажется, утратили эту способность радоваться, все непрестанно ищут её, но все реже находят.
– Вот именно! – подхватит он, и в его голосе промелькнет болезненная оживленность человека, который наконец решился заговорить о застарелой, изнуряющей его болезни. – Мы ведь наблюдаем какой-то обратный, противоестественный процесс. Утрату радости на фоне формального благополучия, а иногда, как у меня, – он горько усмехнется, обведя рукой анфиладу комнат, – на фоне сверхблагополучия и достатка. Это какая-то рядовая ситуация для нашего века, понимаешь? Мы живем в эпоху, когда радость стала дефицитом.
И я тут подумал (да-да, именно подумал, теряя настоящее время в глаголах: «подхватит», «скажешь», они сразу стали «подхватил», «сказал»), как же разительно это всё теперь отличается от того далекого, безвозвратно утраченного рая нашей юности.
Мы помним, что тогда не нужно было выдумывать поводов, выстраивать декорации из дорогих вещей. Каждое событие – уже источник восторгов. Запах свежевыпеченного хлеба, плывущий из пекарни, зеркальный отсвет лужи после дождя, пушистый цветок… А теперь представить: мы покупаем этот хлеб, садимся у великолепного окна, смотрим на лужи и пушистый цветок – и что?
И ничего. Абсолютно ничего. Механическое повторение, которое бессильно воскресить прежний трепет.
И еще тревога. Какая-то постоянная тревога. Не про нее ли писала когда-то давно молодая Ахматова? Правда, она писала о тревоги расставания и прерванной любви, но мы-то ее без всяких расставаний и любви чувствуем.
* * *
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
(Анна Ахматова)
У Тэффи есть такой рассказ – «Счастливая».
«Да, один раз я была счастлива. Я давно определила, что такое счастье, очень давно, – в шесть лет. А когда оно пришло ко мне, я его не сразу узнала. Но вспомнила, какое оно должно быть, и тогда поняла, что я счастлива. Я помню: мне шесть лет. Моей сестре – четыре. Мы долго бегали после обеда вдоль длинного зала, догоняли друг друга, визжали и падали. Теперь мы устали и притихли. Стоим рядом, смотрим в окно на мутно-весеннюю сумеречную улицу. Сумерки весенние всегда тревожны и всегда печальны. И мы молчим. Слушаем, как дрожат хрусталики канделябров от проезжающих по улице телег. Если бы мы были большие, мы бы думали о людской злобе, об обидах, о нашей любви, которую оскорбили, и о той любви, которую мы оскорбили сами, и о счастье, которого нет».
А почему теперь-то нет?
Если вспомнить ее, Тэффи, героиню. Когда-то в юности она в восхищении, испытывая почти религиозный экстаз, каталась на конке. Сейчас же, с высоты прожитых лет и накопленного опыта, она эти поездки чуть ли не ненавидит. Почему? Ведь конка осталась прежней, и рельсы те же. Все осталось прежним, кроме неё самой. Такое ощущение, что это наша душа претерпела роковое превращение.
Вернемся к Тэффи, к ее короткому рассказу «Счастливая»:
«Но мы – дети, и мы ничего не знаем. Мы только молчим. Нам жутко обернуться. Нам кажется, что зал уже совсем потемнел, и потемнел весь этот большой, гулкий дом, в котором мы живем. Отчего он такой тихий сейчас? Может быть, все ушли из него и забыли нас, маленьких девочек, прижавшихся к окну в темной огромной комнате? Около своего плеча вижу испуганный, круглый глаз сестры. Она смотрит на меня: заплакать ей или нет? И тут я вспоминаю мое сегодняшнее дневное впечатление, такое яркое, такое красивое, что забываю сразу и темный дом, и тускло-тоскливую улицу.
– Лена! – говорю я громко и весело. – Лена! Я сегодня видела конку!
Я не могу рассказать ей все о том безмерно радостном впечатлении, какое произвела на меня конка.
Лошади были белые и бежали скоро-скоро; сам вагон был красный или желтый, красивый, народа в нем сидело много, все чужие, так что могли друг с другом познакомиться и даже поиграть в какую-нибудь тихую игру. А сзади, на подножке стоял кондуктор, весь в золоте, – а, может быть, и не весь, а только немножко, на пуговицах, – и трубил в золотую трубу:
– Ррам-рра-ра!
Само солнце звенело в этой трубе и вылетало из нее златозвонкими брызгами.
Как расскажешь это все! Можно сказать только:
– Лена! Я видела конку!
Да и не надо ничего больше. По моему голосу, по моему лицу она поняла всю беспредельную красоту этого видения.
И неужели каждый может вскочить в эту колесницу радости и понестись под звоны солнечной трубы?
– Ррам-рра-ра!
Нет, не всякий. Фрейлейн говорит, что нужно за это платить. Оттого нас там и не возят. Нас запирают в скучную, затхлую карету с дребезжащим окном, пахнущую сафьяном и пачулями, и не позволяют даже прижимать нос к стеклу.
Но когда мы будем большими и богатыми, мы будем ездить только на конке. Мы будем, будем, будем счастливыми!»
(Тэффи, «Счастливая»)
Вообще, со стороны кажется, что эта наша проблема изучена уже вдоль и поперек. Вопрос о радости бытия. Но как-то даже стыдно его поднимать. Может, потому что об этом кричат на каждом углу вызывающие у нас сомнения психотерапевты.
Говорят, почти семьдесят процентов людей отмечают снижение эмоциональной удовлетворенности от жизни. А количество диагнозов «депрессивное расстройство» выросло на четверть. Причем больше половины тех, кому от двадцати пяти до сорока пяти – а это ведь самые продуктивные годы – жалуются на проклятую «эмоциональную пустоту». Состояние, когда ничто, вообще ничто не может принести удовольствия.
Почему многие из нас – благополучные, в сущности, люди, почему многие из нас не испытывают счастья?
Вот и Пушкин часто, кажется, не испытывал. Если уж придумал всё примирить прошедшим.
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
(Александр Пушкин)
Так почему нам надо делать усилие, чтоб почувствовать радость? Может, потому что мы разучились быть осознанными в моменте? Или просто «быть в моменте».
Хотя, с другой стороны, что такое это «быть в моменте»? Что за таинственный момент такой, в котором нам непременно надлежит пребывать? Как в нем быть? И разве мы сейчас, пишущий и это читающий, уже не находимся в нем самым физическим, самым неопровержимым образом?
Посмотрим на нашу жизнь со стороны. Припомним, как проходит наш день, как ускользает сама ткань нашего существования. Когда мы моем посуду, разве мы чувствуем тепло воды или гладкость фарфора? Нет, в этот миг наши мысли заняты предстоящими другими заботами. Когда наш робот-пылесос пылесосит комнаты, мы не любуемся им, а ведь это пришедшее к нам будущее, которое нам обещали еще в советской школе.
Мы разучились совершать действие ради самого действия. Едим – непременно уткнувшись в экран телефона, играем с детьми – спрятав в ухе беспроводной наушник, гуляем под ласковым весенним солнцем – и в этот же миг проверяем в приложении прогноз погоды на завтрашний день, читаем раскрытую книгу – а сами тревожимся о тысяче пустяков. Наше «здесь и сейчас», эта единственная реальная твердыня, постоянно ускользает куда-то в туманное прошлое или еще не родившееся будущее – а вместе с этим непрерывным бегством уходит и сама радость. Да, она еще способна порой робко возникнуть в наших мыслях о вчерашнем дне или в надеждах на завтра, но почти никогда – сейчас.
I
Предчувствиям не верю, и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет:
Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
(Арсений Тарковский)
Современные психологи, пытающиеся классифицировать нашу постоянную тревогу, называют несколько вполне осязаемых причин такого положения вещей. Во-первых, мы все оказались вовлечены в какую-то безумную, непрекращающуюся гонку за впечатлениями. Социальные сети, эти новые ярмарки тщеславия, создали у нас пагубную иллюзию, будто счастье – это непрерывный калейдоскоп, требующий новых, все более ярких эмоций каждый божий день: непременные путешествия, изысканные рестораны, шумные встречи, свидания, выставки, события, события и снова события... Очевидно, что в рамках такого искусственного пути любая повседневная рутина становится для нас невыносимой, а для того, чтобы вызвать хотя бы слабый отклик в душе, требуются все более мощные, почти разрушительные стимулы.
Во-вторых, мы тотально, катастрофически все перегружены информацией. Иногда тебе гаджет пишут: «Вы провели в интернете более девяти с половиной часов сегодня». А это же очень иного. Наш бедный мозг, не рассчитанный на подобные объемы, смертельно устает от этого непрекращающегося, хаотичного потока чужих мыслей, образов и новостей. Он просто начинает «отключаться» от окружающей его реальности, спасаясь бегством, уносясь мыслями куда угодно, лишь бы не фиксироваться на настоящем, которое требует от него живого внимания. И за этим неизбежно следует то, что теперь принято называть эмоциональным выгоранием. По оценкам специалистов, всего за последние пять лет число обращений с явными симптомами такого выгорания выросло почти на сорок процентов. Мы больше не способны радоваться.
И еще. Нынешний человек (то есть мы с вами) измеряет себя аршином полезности: сколько дел провернул, в какие заграницы съездил, какую мебель в дом купил. Праздность теперь почитается за грех и пустую потерю времени, а ежели радоваться какому-нибудь пустяку, так это, пожалуй, признают за глупость или мещанство. Мелко, мол, для мыслящего человека.
II
Живите в доме – и не рухнет дом.
Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем.
Вот почему со мною ваши дети
И жены ваши за одним столом, –
А стол один и прадеду и внуку:
Грядущее свершается сейчас,
И если я приподымаю руку,
Все пять лучей останутся у вас.
Я каждый день минувшего, как крепью,
Ключицами своими подпирал,
Измерил время землемерной цепью
И сквозь него прошел, как сквозь Урал.
(Арсений Тарковский)
А у нас не Урал проходит через дом, а гул чужих жизней. Мы заперлись в своих норках. И слышим этот гул и видим эти жизни. Зачем так много и гула, и чужих жизней?
Вот и выходит порочный круг, который мы сами же и смастерили. К простому чаю с сухарями мы равнодушны, нам подавай сильные ощущения, заморские вина да театры. А как привыкнем к ним, так требуем еще пущей остроты, и прежние удовольствия кажутся уже пресными, никуда не годными. Это какая-то чахотка чувств, право слово. Душа занемогла, зачерствела, и чтобы хоть немного растормошить её, нам требуется всё больше крепкого кофе, игр, успехов и покупок.
III
Я век себе по росту подбирал.
Мы шли на юг, держали пыль над степью;
Бурьян чадил; кузнечик баловал,
Подковы трогал усом, и пророчил,
И гибелью грозил мне, как монах.
Судьбу свою к седлу я приторочил;
Я и сейчас в грядущих временах,
Как мальчик, привстаю на стременах.
Мне моего бессмертия довольно,
Чтоб кровь моя из века в век текла.
За верный угол ровного тепла
Я жизнью заплатил бы своевольно,
Когда б ее летучая игла
Меня, как нить, по свету не вела.
(Арсений Тарковский)
А есть люди, которые идут по улице и радуются виду. Или вдруг погладят стену.
А мы даже босиком ходить разучились. Разуйтесь просто ради смеха и пройдите по асфальту или по газону. Ой, больно.
Все через толстую подошву теперь.
Но если пройтись босиком – сначала по ковру, потом по дощатому полу, потом по траве (бог с ним с асфальтом – по нему действительно больно), а потом по речному песку, то мы заметим, как наша кожа отзывается. Ну так выйдем в парк и пройдемся босиком: не ради какой-то там «тайны природы», а просто чтобы голова наша отдохнула от вечных мыслей.
Бродский писал о таком – с присущим ему трагизмом, но все равно где-то рядом, не по букве, по духу:
Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из-под ног, как палуба,
когда плюет на человечество
твое ночное одиночество, –
ты можешь размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства...
Но лучше поклониться данности
с глубокими ее могилами,
которые потом, в отдаленности,
покажутся такими милыми.
Да. Лучше поклоняться данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.
(Иосиф Бродский)
Вообще есть маленький секрет, чтоб развеять тревогу: надо работать руками.
Покопайтесь в саду, перемойте дом (без помощи моющего пылесоса на полу), переберите столовые приборы. Когда пальцы заняты простым трудом, в голове проясняется, и на душе становится спокойно и тихо.
А еще ведите дневник благодарностей.
«Спасибо этому дню за это:....». «Спасибо этому дню за то:....».
Никакой философии, одни только факты. И вдруг, как из лоскутков, сшивается радость каждого божьего дня.
И потом, отчего бы не подурачиться, не отдаться игре, как в детстве? Поиграйте в городки, побегайте с собакой. Взрослые люди этого стыдятся, а наука говорит, что это чистая биохимия – кровь начинает быстрее бежать по жилам, и человек оживает.
И последний совет судьбы, самый главный – делайте что-нибудь не ради выгоды или чина, а просто ради самого процесса. Мы ведь замучили себя вечным вопросом: «Зачем? Для какой надобности?». А порой так полезно не задавать себе этих вопросов, а сделать что-то просто так. Просто так посидеть на крыльце в тишине, просто так погладить корову или пробежаться по садовой дорожке без всякой цели.
И опять Арсений Тарковский:
Ночью медленно время идет,
Завершается год високосный.
Чуют жилами старые сосны
Вешних смол коченеющий лед.
Хватит мне повседневных забот,
А другого мне счастья не надо.
Я-то знаю: и там, за оградой,
Чей-нибудь завершается год.
Знаю: новая роща встает
Там, где сосны кончаются наши.
Тяжелы черно-белые чаши,
Чуют жилами срок и черед.
Радость жизни – это ведь не случайная милость небес, а привычка, которую нужно в себе воспитывать. Мы её годами изводили, так что за один час, конечно, не воротишь. Но отчего бы не попробовать прямо сейчас? Посмотреть в окно, в этот день или в эти сумерки. Почувствовать, что вы живы. Что ничего не болит. Что много еще обещается дней и вечеров впереди.
Счастье же вот оно, перед нами, вокруг нас, в нас.
Мы просто должны его почувствовать.
Почувствовать и отпустить: пусть себе летит, к другим.
А знаешь, все еще будет!
Южный ветер еще подует,
и весну еще наколдует,
и память перелистает,
и встретиться нас заставит,
и еще меня на рассвете
губы твои разбудят.
Понимаешь, все еще будет!
В сто концов убегают рельсы,
самолеты уходят в рейсы,
корабли снимаются с якоря…
Если б помнили это люди,
чаще думали бы о чуде,
реже бы люди плакали.
Счастье – что онo? Та же птица:
упустишь – и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годится,
трудно с ним, понимаешь?
Я его не запру безжалостно,
крыльев не искалечу.
Улетаешь?
Лети, пожалуйста…
Знаешь, как отпразднуем
Встречу!
(Вероника Тушнова)
И вдруг поймем, что счастье-то, отпущенное, не улетает.
Просторные, залитые мягким светом комнаты, а за гранью панорамных окон расстилался прекрасный, двигающийся в сезонном разнообразии городской пейзаж. И у нашего друга всё хорошо с семьей: давно и счастливо женат, дети. Но вот сидит этот баловень судьбы посреди собственного жизненного триумфа, смотрит на стол, буквально изнывавший под бременем редчайших гастрономических чудес, а у самого взгляд такой непередаваемой, метафизической тоски, какую едва ли способно вместить человеческое сердце.
Разговоришься с ним потом, когда жена уведет детей в комнаты (ну там укладывать их спать или телевизор для них включить, а сама там и останется – видимо, мультик увлек), он и скажет:
– Вроде все есть, а счастья нет. Всё есть, а счастья нет. Всю жизнь добивался того, что сейчас имею, так где она, радость жизни, а?
Он замолчит, и эта пауза повиснет хрустального блеска и аромата. И будет тяжелей, чем все многотомные трактаты о человеческом увядании.
Посмотришь на него, на человека, чей внешний облик – безупречный фасад благополучия, и почувствуешь, как в пространстве гостиной сгустится та особая, метафизическая тоска, какую не разгонит ни один панорамный вид на вечерний город.
– Пожалуй, дорогой мой, – ответишь ты, осторожно опуская бокал, чей тонкий звон прозвучит в тишине неожиданно сиротливо, – этот вопрос мы задаем себе гораздо чаще, нежели те сакраментальные, ставшие уже общими местами нашей русской мысли из классики – «Кто виноват?» и «Что делать?». Поиски мимолетного, ускользающего от нас блаженства обратились в наши дни в некое подобие заповедного рая. Но рай – фантом, а сама погоня за призраком – общее место. Все вокруг, кажется, утратили эту способность радоваться, все непрестанно ищут её, но все реже находят.
– Вот именно! – подхватит он, и в его голосе промелькнет болезненная оживленность человека, который наконец решился заговорить о застарелой, изнуряющей его болезни. – Мы ведь наблюдаем какой-то обратный, противоестественный процесс. Утрату радости на фоне формального благополучия, а иногда, как у меня, – он горько усмехнется, обведя рукой анфиладу комнат, – на фоне сверхблагополучия и достатка. Это какая-то рядовая ситуация для нашего века, понимаешь? Мы живем в эпоху, когда радость стала дефицитом.
И я тут подумал (да-да, именно подумал, теряя настоящее время в глаголах: «подхватит», «скажешь», они сразу стали «подхватил», «сказал»), как же разительно это всё теперь отличается от того далекого, безвозвратно утраченного рая нашей юности.
Мы помним, что тогда не нужно было выдумывать поводов, выстраивать декорации из дорогих вещей. Каждое событие – уже источник восторгов. Запах свежевыпеченного хлеба, плывущий из пекарни, зеркальный отсвет лужи после дождя, пушистый цветок… А теперь представить: мы покупаем этот хлеб, садимся у великолепного окна, смотрим на лужи и пушистый цветок – и что?
И ничего. Абсолютно ничего. Механическое повторение, которое бессильно воскресить прежний трепет.
И еще тревога. Какая-то постоянная тревога. Не про нее ли писала когда-то давно молодая Ахматова? Правда, она писала о тревоги расставания и прерванной любви, но мы-то ее без всяких расставаний и любви чувствуем.
* * *
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
(Анна Ахматова)
У Тэффи есть такой рассказ – «Счастливая».
«Да, один раз я была счастлива. Я давно определила, что такое счастье, очень давно, – в шесть лет. А когда оно пришло ко мне, я его не сразу узнала. Но вспомнила, какое оно должно быть, и тогда поняла, что я счастлива. Я помню: мне шесть лет. Моей сестре – четыре. Мы долго бегали после обеда вдоль длинного зала, догоняли друг друга, визжали и падали. Теперь мы устали и притихли. Стоим рядом, смотрим в окно на мутно-весеннюю сумеречную улицу. Сумерки весенние всегда тревожны и всегда печальны. И мы молчим. Слушаем, как дрожат хрусталики канделябров от проезжающих по улице телег. Если бы мы были большие, мы бы думали о людской злобе, об обидах, о нашей любви, которую оскорбили, и о той любви, которую мы оскорбили сами, и о счастье, которого нет».
А почему теперь-то нет?
Если вспомнить ее, Тэффи, героиню. Когда-то в юности она в восхищении, испытывая почти религиозный экстаз, каталась на конке. Сейчас же, с высоты прожитых лет и накопленного опыта, она эти поездки чуть ли не ненавидит. Почему? Ведь конка осталась прежней, и рельсы те же. Все осталось прежним, кроме неё самой. Такое ощущение, что это наша душа претерпела роковое превращение.
Вернемся к Тэффи, к ее короткому рассказу «Счастливая»:
«Но мы – дети, и мы ничего не знаем. Мы только молчим. Нам жутко обернуться. Нам кажется, что зал уже совсем потемнел, и потемнел весь этот большой, гулкий дом, в котором мы живем. Отчего он такой тихий сейчас? Может быть, все ушли из него и забыли нас, маленьких девочек, прижавшихся к окну в темной огромной комнате? Около своего плеча вижу испуганный, круглый глаз сестры. Она смотрит на меня: заплакать ей или нет? И тут я вспоминаю мое сегодняшнее дневное впечатление, такое яркое, такое красивое, что забываю сразу и темный дом, и тускло-тоскливую улицу.
– Лена! – говорю я громко и весело. – Лена! Я сегодня видела конку!
Я не могу рассказать ей все о том безмерно радостном впечатлении, какое произвела на меня конка.
Лошади были белые и бежали скоро-скоро; сам вагон был красный или желтый, красивый, народа в нем сидело много, все чужие, так что могли друг с другом познакомиться и даже поиграть в какую-нибудь тихую игру. А сзади, на подножке стоял кондуктор, весь в золоте, – а, может быть, и не весь, а только немножко, на пуговицах, – и трубил в золотую трубу:
– Ррам-рра-ра!
Само солнце звенело в этой трубе и вылетало из нее златозвонкими брызгами.
Как расскажешь это все! Можно сказать только:
– Лена! Я видела конку!
Да и не надо ничего больше. По моему голосу, по моему лицу она поняла всю беспредельную красоту этого видения.
И неужели каждый может вскочить в эту колесницу радости и понестись под звоны солнечной трубы?
– Ррам-рра-ра!
Нет, не всякий. Фрейлейн говорит, что нужно за это платить. Оттого нас там и не возят. Нас запирают в скучную, затхлую карету с дребезжащим окном, пахнущую сафьяном и пачулями, и не позволяют даже прижимать нос к стеклу.
Но когда мы будем большими и богатыми, мы будем ездить только на конке. Мы будем, будем, будем счастливыми!»
(Тэффи, «Счастливая»)
Вообще, со стороны кажется, что эта наша проблема изучена уже вдоль и поперек. Вопрос о радости бытия. Но как-то даже стыдно его поднимать. Может, потому что об этом кричат на каждом углу вызывающие у нас сомнения психотерапевты.
Говорят, почти семьдесят процентов людей отмечают снижение эмоциональной удовлетворенности от жизни. А количество диагнозов «депрессивное расстройство» выросло на четверть. Причем больше половины тех, кому от двадцати пяти до сорока пяти – а это ведь самые продуктивные годы – жалуются на проклятую «эмоциональную пустоту». Состояние, когда ничто, вообще ничто не может принести удовольствия.
Почему многие из нас – благополучные, в сущности, люди, почему многие из нас не испытывают счастья?
Вот и Пушкин часто, кажется, не испытывал. Если уж придумал всё примирить прошедшим.
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
(Александр Пушкин)
Так почему нам надо делать усилие, чтоб почувствовать радость? Может, потому что мы разучились быть осознанными в моменте? Или просто «быть в моменте».
Хотя, с другой стороны, что такое это «быть в моменте»? Что за таинственный момент такой, в котором нам непременно надлежит пребывать? Как в нем быть? И разве мы сейчас, пишущий и это читающий, уже не находимся в нем самым физическим, самым неопровержимым образом?
Посмотрим на нашу жизнь со стороны. Припомним, как проходит наш день, как ускользает сама ткань нашего существования. Когда мы моем посуду, разве мы чувствуем тепло воды или гладкость фарфора? Нет, в этот миг наши мысли заняты предстоящими другими заботами. Когда наш робот-пылесос пылесосит комнаты, мы не любуемся им, а ведь это пришедшее к нам будущее, которое нам обещали еще в советской школе.
Мы разучились совершать действие ради самого действия. Едим – непременно уткнувшись в экран телефона, играем с детьми – спрятав в ухе беспроводной наушник, гуляем под ласковым весенним солнцем – и в этот же миг проверяем в приложении прогноз погоды на завтрашний день, читаем раскрытую книгу – а сами тревожимся о тысяче пустяков. Наше «здесь и сейчас», эта единственная реальная твердыня, постоянно ускользает куда-то в туманное прошлое или еще не родившееся будущее – а вместе с этим непрерывным бегством уходит и сама радость. Да, она еще способна порой робко возникнуть в наших мыслях о вчерашнем дне или в надеждах на завтра, но почти никогда – сейчас.
I
Предчувствиям не верю, и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет:
Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
(Арсений Тарковский)
Современные психологи, пытающиеся классифицировать нашу постоянную тревогу, называют несколько вполне осязаемых причин такого положения вещей. Во-первых, мы все оказались вовлечены в какую-то безумную, непрекращающуюся гонку за впечатлениями. Социальные сети, эти новые ярмарки тщеславия, создали у нас пагубную иллюзию, будто счастье – это непрерывный калейдоскоп, требующий новых, все более ярких эмоций каждый божий день: непременные путешествия, изысканные рестораны, шумные встречи, свидания, выставки, события, события и снова события... Очевидно, что в рамках такого искусственного пути любая повседневная рутина становится для нас невыносимой, а для того, чтобы вызвать хотя бы слабый отклик в душе, требуются все более мощные, почти разрушительные стимулы.
Во-вторых, мы тотально, катастрофически все перегружены информацией. Иногда тебе гаджет пишут: «Вы провели в интернете более девяти с половиной часов сегодня». А это же очень иного. Наш бедный мозг, не рассчитанный на подобные объемы, смертельно устает от этого непрекращающегося, хаотичного потока чужих мыслей, образов и новостей. Он просто начинает «отключаться» от окружающей его реальности, спасаясь бегством, уносясь мыслями куда угодно, лишь бы не фиксироваться на настоящем, которое требует от него живого внимания. И за этим неизбежно следует то, что теперь принято называть эмоциональным выгоранием. По оценкам специалистов, всего за последние пять лет число обращений с явными симптомами такого выгорания выросло почти на сорок процентов. Мы больше не способны радоваться.
И еще. Нынешний человек (то есть мы с вами) измеряет себя аршином полезности: сколько дел провернул, в какие заграницы съездил, какую мебель в дом купил. Праздность теперь почитается за грех и пустую потерю времени, а ежели радоваться какому-нибудь пустяку, так это, пожалуй, признают за глупость или мещанство. Мелко, мол, для мыслящего человека.
II
Живите в доме – и не рухнет дом.
Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем.
Вот почему со мною ваши дети
И жены ваши за одним столом, –
А стол один и прадеду и внуку:
Грядущее свершается сейчас,
И если я приподымаю руку,
Все пять лучей останутся у вас.
Я каждый день минувшего, как крепью,
Ключицами своими подпирал,
Измерил время землемерной цепью
И сквозь него прошел, как сквозь Урал.
(Арсений Тарковский)
А у нас не Урал проходит через дом, а гул чужих жизней. Мы заперлись в своих норках. И слышим этот гул и видим эти жизни. Зачем так много и гула, и чужих жизней?
Вот и выходит порочный круг, который мы сами же и смастерили. К простому чаю с сухарями мы равнодушны, нам подавай сильные ощущения, заморские вина да театры. А как привыкнем к ним, так требуем еще пущей остроты, и прежние удовольствия кажутся уже пресными, никуда не годными. Это какая-то чахотка чувств, право слово. Душа занемогла, зачерствела, и чтобы хоть немного растормошить её, нам требуется всё больше крепкого кофе, игр, успехов и покупок.
III
Я век себе по росту подбирал.
Мы шли на юг, держали пыль над степью;
Бурьян чадил; кузнечик баловал,
Подковы трогал усом, и пророчил,
И гибелью грозил мне, как монах.
Судьбу свою к седлу я приторочил;
Я и сейчас в грядущих временах,
Как мальчик, привстаю на стременах.
Мне моего бессмертия довольно,
Чтоб кровь моя из века в век текла.
За верный угол ровного тепла
Я жизнью заплатил бы своевольно,
Когда б ее летучая игла
Меня, как нить, по свету не вела.
(Арсений Тарковский)
А есть люди, которые идут по улице и радуются виду. Или вдруг погладят стену.
А мы даже босиком ходить разучились. Разуйтесь просто ради смеха и пройдите по асфальту или по газону. Ой, больно.
Все через толстую подошву теперь.
Но если пройтись босиком – сначала по ковру, потом по дощатому полу, потом по траве (бог с ним с асфальтом – по нему действительно больно), а потом по речному песку, то мы заметим, как наша кожа отзывается. Ну так выйдем в парк и пройдемся босиком: не ради какой-то там «тайны природы», а просто чтобы голова наша отдохнула от вечных мыслей.
Бродский писал о таком – с присущим ему трагизмом, но все равно где-то рядом, не по букве, по духу:
Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из-под ног, как палуба,
когда плюет на человечество
твое ночное одиночество, –
ты можешь размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства...
Но лучше поклониться данности
с глубокими ее могилами,
которые потом, в отдаленности,
покажутся такими милыми.
Да. Лучше поклоняться данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.
(Иосиф Бродский)
Вообще есть маленький секрет, чтоб развеять тревогу: надо работать руками.
Покопайтесь в саду, перемойте дом (без помощи моющего пылесоса на полу), переберите столовые приборы. Когда пальцы заняты простым трудом, в голове проясняется, и на душе становится спокойно и тихо.
А еще ведите дневник благодарностей.
«Спасибо этому дню за это:....». «Спасибо этому дню за то:....».
Никакой философии, одни только факты. И вдруг, как из лоскутков, сшивается радость каждого божьего дня.
И потом, отчего бы не подурачиться, не отдаться игре, как в детстве? Поиграйте в городки, побегайте с собакой. Взрослые люди этого стыдятся, а наука говорит, что это чистая биохимия – кровь начинает быстрее бежать по жилам, и человек оживает.
И последний совет судьбы, самый главный – делайте что-нибудь не ради выгоды или чина, а просто ради самого процесса. Мы ведь замучили себя вечным вопросом: «Зачем? Для какой надобности?». А порой так полезно не задавать себе этих вопросов, а сделать что-то просто так. Просто так посидеть на крыльце в тишине, просто так погладить корову или пробежаться по садовой дорожке без всякой цели.
И опять Арсений Тарковский:
Ночью медленно время идет,
Завершается год високосный.
Чуют жилами старые сосны
Вешних смол коченеющий лед.
Хватит мне повседневных забот,
А другого мне счастья не надо.
Я-то знаю: и там, за оградой,
Чей-нибудь завершается год.
Знаю: новая роща встает
Там, где сосны кончаются наши.
Тяжелы черно-белые чаши,
Чуют жилами срок и черед.
Радость жизни – это ведь не случайная милость небес, а привычка, которую нужно в себе воспитывать. Мы её годами изводили, так что за один час, конечно, не воротишь. Но отчего бы не попробовать прямо сейчас? Посмотреть в окно, в этот день или в эти сумерки. Почувствовать, что вы живы. Что ничего не болит. Что много еще обещается дней и вечеров впереди.
Счастье же вот оно, перед нами, вокруг нас, в нас.
Мы просто должны его почувствовать.
Почувствовать и отпустить: пусть себе летит, к другим.
А знаешь, все еще будет!
Южный ветер еще подует,
и весну еще наколдует,
и память перелистает,
и встретиться нас заставит,
и еще меня на рассвете
губы твои разбудят.
Понимаешь, все еще будет!
В сто концов убегают рельсы,
самолеты уходят в рейсы,
корабли снимаются с якоря…
Если б помнили это люди,
чаще думали бы о чуде,
реже бы люди плакали.
Счастье – что онo? Та же птица:
упустишь – и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годится,
трудно с ним, понимаешь?
Я его не запру безжалостно,
крыльев не искалечу.
Улетаешь?
Лети, пожалуйста…
Знаешь, как отпразднуем
Встречу!
(Вероника Тушнова)
И вдруг поймем, что счастье-то, отпущенное, не улетает.