«Наконец к 11-ти часам вечера раздался крик ребёнка и, как всегда, вслед за ним – рыдания Льва Николаевича».
Огромный писатель, маститый публицист, душевед, икона русской литературы, а плачет, как ребенок.
Взрослый и становится ребенком, когда плачет. Когда играет, когда смеется, когда боится и когда плачет.
Светлые слезы на Рождество – это прекрасно. Это духовное переживание, близость к Богу, иногда трогательные воспоминания о тех, кто был с нами рядом и кого нет больше в этот Светлый праздник.
Нет, не про эти слезы писал Тютчев в известном стихотворении:
Слезы людские, о слезы людские, Льетесь вы ранней и поздней порой... Льетесь безвестные, льетесь незримые, Неистощимые, неисчислимые, – Льетесь, как льются струи дождевые В осень глухую порою ночной.
(Осень 1849)
Он писал о горьких слезах, а на Рождество они – светлые, сладкие.
Вот, скорей, такие слезы могли навернуться у лирического героя тютчевского стихотворения в Рождество, как в этом одном четверостишие длинного стихотворения:
Чему бы жизнь нас ни учила, Но сердце верит в чудеса: Есть нескудеющая сила, Есть и нетленная краса.
Есть, есть не скудеющая сила, есть что-то, что больше нас.
Кстати, о Тютчеве. Тут нашел недавно стихотворение Роберта Рождественского о нем. Не знал этот текст.
Тютчев на прогулке
Скрипучий голос, старчески глухой, Тугие складки клетчатого пледа, Очки и взгляд, где горьких дум отстой Приправлен острословьем домоседа.
Прозрачная костлявая рука Легла на набалдашнике тяжелом, А седина, подобие венка, Сквозит уже ненужным ореолом.
Но кто же он? Философ? Дипломат? Сенека петербургского салона? Иль камергер, что в царскосельский сад Спустился по ступенькам Камерона?
Подернут рябью озера изгиб, Кружится лист, прохладен воздух синий. Среди подагрой искривленных лип Покорно стынут голые богини.
В сырой, отяжелевшей тишине На озере, уже в туман одетом, Мечети призрак, словно в полусне, Струится одиноким минаретом.
«Нет, все не то». Славянство и Босфор. Писать царям стихи и наставленья, Когда в ветвях распахнутый простор, А из Европы слышен запах тленья!
Менять язык, друзей и города, Всю жизнь спешить, чтоб сердце задыхалось. Шутить, блистать и чувствовать всегда, Что ночь растет, что шевелится хаос.
О, за один усталый женский взгляд, Измученный вседневной клеветою И все-таки сияющий, он рад Отдать всю жизнь – наперекор покою.
Чтоб только не томиться этим сном, Который мы, не ведая названья, В ночном бреду сомнительно зовем Возвышенной стыдливостью страданья.
Непрочен мир! Всем надоевший гость, Он у огня сидеть уже не вправе. Пора домой. И старческая трость Вонзается в сырой, холодный гравий.
Скрипят шаги, бессвязна листьев речь, Подагра подбирается к коленям. И серый плед, спускающийся с плеч, Метет листы по каменным ступеням.
(Роберт Рождественский)
Но вернемся к Рождеству и слезам.
Опять Софья Андреевна, запись в дневнике от 12 января 1867 года:
«Левочка всю зиму раздраженно, со слезами и волнением пишет».
Но не только у Толстого слезы, вот его герой Пьер Безухов: «Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто с невыразимою быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место…»
(Лев Толстой, «Война и мир»)
Да, тут речь не о Рождественской звезде, но если бы вера была у Пьера крепче, если бы душа так не металась, то, может быть, и та полусказочная, в священных книгах описанная звезда эти слезы тоже могла бы вызвать. Вот у Пастернака же вызывала.
Стояла зима. Дул ветер из степи. И холодно было младенцу в вертепе На склоне холма.
Его согревало дыханье вола. Домашние звери Стояли в пещере. Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи И зёрнышек проса, Смотрели с утёса Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост, Ограды, надгробья, Оглобля в сугробе, И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем, Застенчивей плошки В оконце сторожки Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне От неба и Бога, Как отблеск поджога, Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой Соломы и сена Средь целой Вселенной, Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней И значило что-то, И три звездочёта Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары. И ослики в сбруе, один малорослей Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали всё пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры. Всё будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все ёлки на свете, все сны детворы. Весь трепет затепленных свечек, все цепи, Всё великолепье цветной мишуры... ...Всё злей и свирепей дул ветер из степи.. ...Все яблоки, все золотые шары.
Кстати, о Толстом и Пастернаке.
Очень люблю это воспоминание. Однажды ночью маленький Боренька Пастернак проснулся от какой-то сладкой, необъяснимой муки в сердце. Это было вызвано музыкой за дверьми. Возможно, я сказал неточно: это была музыка за дверьми. Она пришла.
Ну а если прозаично сказать: там просто взрослые музицировали. Но он проснулся, услышал, и он никогда ничего подобного не испытывал.
«Я закричал и заплакал от тоски и страха. Но музыка заглушала мои слезы, и только когда разбудившую меня часть трио доиграли до конца, меня услышали. Занавеска, за которой я лежал и которая разделяла комнату надвое, раздвинулась. Показалась мать, склонилась надо мной и быстро меня успокоила. Наверное, меня вынесли к гостям, или, может быть, сквозь раму открытой двери я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трех стариков. Одного я потом хорошо знал и часто видел. Это был художник Н.Н. Ге. Образ другого, как у большинства, прошел через всю мою жизнь, в особенности потому, что отец иллюстрировал его, ездил к нему, почитал его и что его духом проникнут был весь наш дом. Это был Лев Николаевич».
Сразу тут вспоминаются язвительно-нежные слова Анны Ахматовой, которая любила Пастернака, но умела колко и точно всё определить: «Боренька знал, когда проснуться...».
Возможно, эта ночь и стала для Бориса Пастернака той границей между беспамятством младенчества и началом, собственно, девства. Теперь уже будет работать память и многое не позволит забыть.
Ведь Рождество никогда не проходит. Оно просто убирается в память, как тот вечер, когда в гостях у твоих родителей сидит сам Лев Толстой.
Главное событие уже произошло.
А в нашей российской традиции Рождество всегда будет одним из главных событий.
Морозная ночь походила на сказку, И кто-то с навьюженной снежной гряды Все время незримо входил в их ряды. Собаки брели, озираясь с опаской, И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность Шло несколько ангелов в гуще толпы. Незримыми делала их бестелесность, Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу. Светало. Означились кедров стволы. – А кто вы такие? – спросила Мария. – Мы племя пастушье и неба послы, Пришли вознести вам обоим хвалы. – Всем вместе нельзя. Подождите у входа. Средь серой, как пепел, предутренней мглы Топтались погонщики и овцеводы, Ругались со всадниками пешеходы, У выдолбленной водопойной колоды Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы, Последние звезды сметал с небосвода. И только волхвов из несметного сброда Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба, Как месяца луч в углубленье дупла. Ему заменяли овчинную шубу Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева, Шептались, едва подбирая слова. Вдруг кто-то в потемках, немного налево От яслей рукой отодвинул волхва, И тот оглянулся: с порога на деву, Как гостья, смотрела звезда Рождества.
Это удивительно, просто необъяснимо удивительно написано. Именно тут: кто-то вдруг рукой отодвигает волхва. Кто отодвигает? Человек? Тень? Или это был луч? Сама звезда отодвинула волхва?
Невероятно, просто до осязания точно написано. Как будто эти слова действительно светятся.