Слезы бывают разные: горькие, от обиды, светлые, слезы гордости, слезы радости.
Соленые, жемчужные, простые и драгоценные.
Софья Андреевна вспоминала про Льва Николаевича:
«Наконец к 11-ти часам вечера раздался крик ребёнка и, как всегда, вслед за ним – рыдания Льва Николаевича».
Огромный писатель, маститый публицист, душевед, икона русской литературы, а плачет, как ребенок.
Взрослый и становится ребенком, когда плачет. Когда играет, когда смеется, когда боится и когда плачет.
Светлые слезы на Рождество – это прекрасно. Это духовное переживание, близость к Богу, иногда трогательные воспоминания о тех, кто был с нами рядом и кого нет больше в этот Светлый праздник.
Нет, не про эти слезы писал Тютчев в известном стихотворении:
Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой...
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, –
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной.
(Осень 1849)
Он писал о горьких слезах, а на Рождество они – светлые, сладкие.
Вот, скорей, такие слезы могли навернуться у лирического героя тютчевского стихотворения в Рождество, как в этом одном четверостишие длинного стихотворения:
Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.
Есть, есть не скудеющая сила, есть что-то, что больше нас.
Кстати, о Тютчеве. Тут нашел недавно стихотворение Роберта Рождественского о нем. Не знал этот текст.
Тютчев на прогулке
Скрипучий голос, старчески глухой,
Тугие складки клетчатого пледа,
Очки и взгляд, где горьких дум отстой
Приправлен острословьем домоседа.
Прозрачная костлявая рука
Легла на набалдашнике тяжелом,
А седина, подобие венка,
Сквозит уже ненужным ореолом.
Но кто же он? Философ? Дипломат?
Сенека петербургского салона?
Иль камергер, что в царскосельский сад
Спустился по ступенькам Камерона?
Подернут рябью озера изгиб,
Кружится лист, прохладен воздух синий.
Среди подагрой искривленных лип
Покорно стынут голые богини.
В сырой, отяжелевшей тишине
На озере, уже в туман одетом,
Мечети призрак, словно в полусне,
Струится одиноким минаретом.
«Нет, все не то». Славянство и Босфор.
Писать царям стихи и наставленья,
Когда в ветвях распахнутый простор,
А из Европы слышен запах тленья!
Менять язык, друзей и города,
Всю жизнь спешить, чтоб сердце задыхалось.
Шутить, блистать и чувствовать всегда,
Что ночь растет, что шевелится хаос.
О, за один усталый женский взгляд,
Измученный вседневной клеветою
И все-таки сияющий, он рад
Отдать всю жизнь – наперекор покою.
Чтоб только не томиться этим сном,
Который мы, не ведая названья,
В ночном бреду сомнительно зовем
Возвышенной стыдливостью страданья.
Непрочен мир! Всем надоевший гость,
Он у огня сидеть уже не вправе.
Пора домой. И старческая трость
Вонзается в сырой, холодный гравий.
Скрипят шаги, бессвязна листьев речь,
Подагра подбирается к коленям.
И серый плед, спускающийся с плеч,
Метет листы по каменным ступеням.
(Роберт Рождественский)
Но вернемся к Рождеству и слезам.
Опять Софья Андреевна, запись в дневнике от 12 января 1867 года:
«Левочка всю зиму раздраженно, со слезами и волнением пишет».
Но не только у Толстого слезы, вот его герой Пьер Безухов: «Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто с невыразимою быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место…»
(Лев Толстой, «Война и мир»)
Да, тут речь не о Рождественской звезде, но если бы вера была у Пьера крепче, если бы душа так не металась, то, может быть, и та полусказочная, в священных книгах описанная звезда эти слезы тоже могла бы вызвать. Вот у Пастернака же вызывала.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере.
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зёрнышек проса,
Смотрели с утёса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой Вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры.
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей дул ветер из степи..
...Все яблоки, все золотые шары.
Кстати, о Толстом и Пастернаке.
Очень люблю это воспоминание. Однажды ночью маленький Боренька Пастернак проснулся от какой-то сладкой, необъяснимой муки в сердце. Это было вызвано музыкой за дверьми. Возможно, я сказал неточно: это была музыка за дверьми. Она пришла.
Ну а если прозаично сказать: там просто взрослые музицировали. Но он проснулся, услышал, и он никогда ничего подобного не испытывал.
«Я закричал и заплакал от тоски и страха. Но музыка заглушала мои слезы, и только когда разбудившую меня часть трио доиграли до конца, меня услышали. Занавеска, за которой я лежал и которая разделяла комнату надвое, раздвинулась. Показалась мать, склонилась надо мной и быстро меня успокоила. Наверное, меня вынесли к гостям, или, может быть, сквозь раму открытой двери я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трех стариков. Одного я потом хорошо знал и часто видел. Это был художник Н.Н. Ге. Образ другого, как у большинства, прошел через всю мою жизнь, в особенности потому, что отец иллюстрировал его, ездил к нему, почитал его и что его духом проникнут был весь наш дом. Это был Лев Николаевич».
Сразу тут вспоминаются язвительно-нежные слова Анны Ахматовой, которая любила Пастернака, но умела колко и точно всё определить: «Боренька знал, когда проснуться...».
Возможно, эта ночь и стала для Бориса Пастернака той границей между беспамятством младенчества и началом, собственно, девства. Теперь уже будет работать память и многое не позволит забыть.
Ведь Рождество никогда не проходит. Оно просто убирается в память, как тот вечер, когда в гостях у твоих родителей сидит сам Лев Толстой.
Главное событие уже произошло.
А в нашей российской традиции Рождество всегда будет одним из главных событий.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.
Это удивительно, просто необъяснимо удивительно написано. Именно тут: кто-то вдруг рукой отодвигает волхва. Кто отодвигает? Человек? Тень? Или это был луч? Сама звезда отодвинула волхва?
Невероятно, просто до осязания точно написано. Как будто эти слова действительно светятся.
«С порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества».
Соленые, жемчужные, простые и драгоценные.
Софья Андреевна вспоминала про Льва Николаевича:
«Наконец к 11-ти часам вечера раздался крик ребёнка и, как всегда, вслед за ним – рыдания Льва Николаевича».
Огромный писатель, маститый публицист, душевед, икона русской литературы, а плачет, как ребенок.
Взрослый и становится ребенком, когда плачет. Когда играет, когда смеется, когда боится и когда плачет.
Светлые слезы на Рождество – это прекрасно. Это духовное переживание, близость к Богу, иногда трогательные воспоминания о тех, кто был с нами рядом и кого нет больше в этот Светлый праздник.
Нет, не про эти слезы писал Тютчев в известном стихотворении:
Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой...
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, –
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной.
(Осень 1849)
Он писал о горьких слезах, а на Рождество они – светлые, сладкие.
Вот, скорей, такие слезы могли навернуться у лирического героя тютчевского стихотворения в Рождество, как в этом одном четверостишие длинного стихотворения:
Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.
Есть, есть не скудеющая сила, есть что-то, что больше нас.
Кстати, о Тютчеве. Тут нашел недавно стихотворение Роберта Рождественского о нем. Не знал этот текст.
Тютчев на прогулке
Скрипучий голос, старчески глухой,
Тугие складки клетчатого пледа,
Очки и взгляд, где горьких дум отстой
Приправлен острословьем домоседа.
Прозрачная костлявая рука
Легла на набалдашнике тяжелом,
А седина, подобие венка,
Сквозит уже ненужным ореолом.
Но кто же он? Философ? Дипломат?
Сенека петербургского салона?
Иль камергер, что в царскосельский сад
Спустился по ступенькам Камерона?
Подернут рябью озера изгиб,
Кружится лист, прохладен воздух синий.
Среди подагрой искривленных лип
Покорно стынут голые богини.
В сырой, отяжелевшей тишине
На озере, уже в туман одетом,
Мечети призрак, словно в полусне,
Струится одиноким минаретом.
«Нет, все не то». Славянство и Босфор.
Писать царям стихи и наставленья,
Когда в ветвях распахнутый простор,
А из Европы слышен запах тленья!
Менять язык, друзей и города,
Всю жизнь спешить, чтоб сердце задыхалось.
Шутить, блистать и чувствовать всегда,
Что ночь растет, что шевелится хаос.
О, за один усталый женский взгляд,
Измученный вседневной клеветою
И все-таки сияющий, он рад
Отдать всю жизнь – наперекор покою.
Чтоб только не томиться этим сном,
Который мы, не ведая названья,
В ночном бреду сомнительно зовем
Возвышенной стыдливостью страданья.
Непрочен мир! Всем надоевший гость,
Он у огня сидеть уже не вправе.
Пора домой. И старческая трость
Вонзается в сырой, холодный гравий.
Скрипят шаги, бессвязна листьев речь,
Подагра подбирается к коленям.
И серый плед, спускающийся с плеч,
Метет листы по каменным ступеням.
(Роберт Рождественский)
Но вернемся к Рождеству и слезам.
Опять Софья Андреевна, запись в дневнике от 12 января 1867 года:
«Левочка всю зиму раздраженно, со слезами и волнением пишет».
Но не только у Толстого слезы, вот его герой Пьер Безухов: «Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто с невыразимою быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место…»
(Лев Толстой, «Война и мир»)
Да, тут речь не о Рождественской звезде, но если бы вера была у Пьера крепче, если бы душа так не металась, то, может быть, и та полусказочная, в священных книгах описанная звезда эти слезы тоже могла бы вызвать. Вот у Пастернака же вызывала.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере.
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зёрнышек проса,
Смотрели с утёса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой Вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры.
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей дул ветер из степи..
...Все яблоки, все золотые шары.
Кстати, о Толстом и Пастернаке.
Очень люблю это воспоминание. Однажды ночью маленький Боренька Пастернак проснулся от какой-то сладкой, необъяснимой муки в сердце. Это было вызвано музыкой за дверьми. Возможно, я сказал неточно: это была музыка за дверьми. Она пришла.
Ну а если прозаично сказать: там просто взрослые музицировали. Но он проснулся, услышал, и он никогда ничего подобного не испытывал.
«Я закричал и заплакал от тоски и страха. Но музыка заглушала мои слезы, и только когда разбудившую меня часть трио доиграли до конца, меня услышали. Занавеска, за которой я лежал и которая разделяла комнату надвое, раздвинулась. Показалась мать, склонилась надо мной и быстро меня успокоила. Наверное, меня вынесли к гостям, или, может быть, сквозь раму открытой двери я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трех стариков. Одного я потом хорошо знал и часто видел. Это был художник Н.Н. Ге. Образ другого, как у большинства, прошел через всю мою жизнь, в особенности потому, что отец иллюстрировал его, ездил к нему, почитал его и что его духом проникнут был весь наш дом. Это был Лев Николаевич».
Сразу тут вспоминаются язвительно-нежные слова Анны Ахматовой, которая любила Пастернака, но умела колко и точно всё определить: «Боренька знал, когда проснуться...».
Возможно, эта ночь и стала для Бориса Пастернака той границей между беспамятством младенчества и началом, собственно, девства. Теперь уже будет работать память и многое не позволит забыть.
Ведь Рождество никогда не проходит. Оно просто убирается в память, как тот вечер, когда в гостях у твоих родителей сидит сам Лев Толстой.
Главное событие уже произошло.
А в нашей российской традиции Рождество всегда будет одним из главных событий.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.
Это удивительно, просто необъяснимо удивительно написано. Именно тут: кто-то вдруг рукой отодвигает волхва. Кто отодвигает? Человек? Тень? Или это был луч? Сама звезда отодвинула волхва?
Невероятно, просто до осязания точно написано. Как будто эти слова действительно светятся.
«С порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества».