«Смолоду меня бесконечно тревожило, что нет в моей биографии никаких эффектных подробностей и невероятных обстоятельств, – когда-то написала Маргарита Алигер, – и, что, пожалуй, всю-то ее я без труда могла бы уместить на одной странице, и мне всегда бывало трудно ее писать или рассказывать».
На самом деле они были.
Двадцатый век вообще не предполагал (не предлагал) обычных биографий.
Это правда, мама, я забыла, я никак представить не могла, что глядеть на небо голубое можно только исподволь, тайком, потому что это нас с тобою гонят на Треблинку босиком, душат газом, в душегубках губят, жгут, стреляют, вешают и рубят, смешивают с грязью и песком.
Это из ее поэмы «Твоя победа». Даже если саму Алигер какие-то страшные волны жизни и смерти обошли, это не значит, что она о них не думала, не ощущала кожей.
И это даже не обязательно должно касаться той страшной войны. Были и другие причины «болеть тонкой кожей».
Алигер ничего, кажется, не писала о том погроме, который устроил Жданов Ахматовой и Зощенко в 1946 году. Знаменитое постановление.
Но именно тогда уже вышла поэма «Твоя победа» – и «достаться на орехи» могло и самой Алигер. Однако этого не случилось. Возможно, потому что Сталину нравились стихи Алигер.
Впрочем, не Сталиным единым.
Например, Хрущев «пропесочил» Алигер. На одной из своих «исторических встреч» с писателями. Грубо раскритиковал Алигер.
После такой критики даже самые известные писатели давали слово исправиться. Но, говорят, Алигер этого никогда не делала. Просто молчала.
С другой стороны, Хрущев часто читал только выдержки из произведений, которые ему готовили помощники. И потом, прочитав полный текст, сожалел о своих словах.
Есть воспоминание Евгения Евтушенко. «Последний раз я виделся с Хрущевым, когда он был уже на покое. Первое, что он сделал, когда я к нему приехал, это просил передать свои извинения всем тем писателям, с кем он вел себя недостойно и грубо, особенно Маргарите Алигер».
Впрочем, как говорится, хороша ложка к обеду.
Человек в пути
Я хочу быть твоею милой. Я хочу быть твоею силой, свежим ветром, насущным хлебом, над тобою летящим небом.
Если ты собьешься с дороги, брошусь тропкой тебе под ноги без оглядки иди по ней.
Если ты устанешь от жажды, я ручьем обернусь однажды, – подойди, наклонись, испей.
Если ты отдохнуть захочешь посредине кромешной ночи, все равно – в горах ли, в лесах ли, – встану дымом над кровлей сакли, вспыхну теплым цветком огня, чтобы ты увидал меня.
Всем, что любо тебе на свете, обернуться готова я. Подойди к окну на рассвете и во всем угадай меня.
Это я, вступив в поединок с целым войском сухих травинок, встала лютиком у плетня, чтобы ты пожалел меня.
Это я обернулась птицей, переливчатою синицей, и пою у истока дня, чтобы ты услыхал меня.
Это я в оборотном свисте соловья. Распустились листья, в лепестках – роса. Это – я.
Это – я. Облака над садом… Хорошо тебе? Значит, рядом, над тобою – любовь моя!
Я узнала тебя из многих, нераздельны наши дороги, понимаешь, мой человек? Где б ты ни был, меня ты встретишь все равно ты меня заметишь и полюбишь меня навек.
Читаешь это стихотворение Алигер и вспоминаешь ее слова: «Я твердо убеждена в том, что мои книги являются гораздо более подробной и значительной моей биографией, чем все остальное, что я могу о себе рассказать». Так ли это? Вообще бывает ли так? Ведь стихи – это изнанка и сны. Какая уж тут биография.
...Есть одно стихотворение у Маргариты Алигер, которое я частью помню наизусть. Именно частью. Первой частью и последней. С первой строфы – потом провал памяти – и вот окончание.
С пулей в сердце я живу на свете. Мне еще нескоро умереть. Снег идет. Светло. Играют дети. Можно плакать, можно песни петь.
Потом возникает почти детское, интонационно даже забавное. Особенно это «не в лесу».
Только петь и плакать я не буду. В городе живем мы, не в лесу. Ничего, как есть, не позабуду. Все, что знаю, в сердце пронесу.
И дальше уже начинается мой «провал». Я не помню серединку стихотворения. (Серединка стихотворения звучит как почти серединка яблока.)
Спрашивает снежная, сквозная, светлая казанская зима: – Как ты будешь жить? – Сама не знаю. – Выживешь? – Не знаю и сама. – Как же ты не умерла от пули? От конца уже невдалеке я осталась жить, не потому ли, что в далеком камском городке, там, где полночи светлы от снега, где лихой мороз берет свое, начинает говорить и бегать счастье и бессмертие мое.
– Как же ты не умерла от пули, выдержала огненный свинец? Я осталась жить, не потому ли, что, когда увидела конец, частыми, горячими толчками сердце мне успело подсказать, что смогу когда-нибудь стихами о таком страданье рассказать.
– Как же ты не умерла от пули? Как тебя удар не подкосил? Я осталась жить, не потому ли, что, когда совсем не стало сил, увидала с дальних полустанков, из забитых снегом тупиков: за горами движущихся танков, за лесами вскинутых штыков занялся, забрезжил день победы, землю осенил своим крылом.
И вот тут возникают последние две строчки (разбитые в оригинальном тексте на четверостишие, но на самом деле это, конечно, две строчки):
Сквозь свои и сквозь чужие беды в этот день пошла я напролом.
Я их часто бормочу эти строчки, себе под нос, когда мне нехорошо.
А Маргарите Иосифовне было почему эти строчки написать.
Когда в 30-х годах она первый раз вышла замуж, после тяжёлой болезни умер её годовалый сын.
А потом, когда началась война, её муж композитор Константин Макаров-Ракитин просится добровольцем на фронт и погибает в первом же бою.
Прошу тебя, хоть снись почаще мне. Так весело становится во сне, так славно, словно не было и нет нагроможденных друг на друга лет, нагроможденных друг на друга бед, с которых нам открылись рубежи земли и неба, истины и лжи, и круча, над которой на дыбы, как кони, взвились наши две судьбы, и ты, не оглянувшись на меня, Не осадил рванувшего коня.
И вот его нет, осталось только пианино, но никто не откроет его, не сыграет на нем.
И ребенка нет. Даже вещей от него нет – слишком больно, от всех вещей избавились сразу, после его смерти.
Тогда Маргарита Иосифовна не знала, что это и есть ее судьба: пережить всех, и мужей, и детей. Умерла её старшая дочь, свела счёты с жизнью в состоянии депрессии младшая.
Алигер была уже совсем старой, когда ей передали эту последнюю страшную новость.
А потом, через год, закончилась и ее жизнь.
Она слишком плохо уже видела. Из-за этого всё и произошло. Алигер упала в канаву возле дачи и так и не смогла из неё выбраться.
Осыпаются листья, в которых затаился и жил для меня еле слышный, немолкнущий шорох отгремевшего майского дня. Эти самые листья весною, недоверчивым, вкрадчивым днем, содрогнуло короткой волною, опалило внезапным огнем. И раскаты горячего грома задержались в прохладной листве… Я с тех пор в этой роще, как дома, мы в глубоком и крепком родстве. Я дымком неосевшим дышала, прислоняясь к душистым стволам, и она мне ни в чем не мешала, все делила со мной пополам. Утешала меня, как умела, птичьи споры со мною вела, умудренно и мерно шумела, зеленела, ветвилась, росла. Угощала меня земляникой, приводила мне в ноги ручей… И от этой заботы великой я сдалась и поверила ей. Был так верен и так бескорыстен наш немой безусловный союз… Осыпаются тихие листья. Молкнет роща, а я остаюсь. Сокрушительным ветром подуло. Гром умолк и развеялся дым. Что ж ты, роща, меня обманула? Грош цена утешеньям твоим! Раздаются упреки глухие наступлению осени в лад… Осыпаются листья сухие, но стволы нерушимо стоят. И шумит непреклонно и грозно их прямая и голая суть: Невозвратно, напрасно и поздно! Молодую листву позабудь. Укрываться от правды – пустое! Будь ясна, как осенняя тишь, и решай, облетишь ли с листвою или твердо, как мы, устоишь. Нам лукавый обман ненавистен, утешенья ничтожно малы… Облетают последние листья, но стоят нерушимо стволы.
«На самом деле, смерть её была физически лёгкой, – так говорила потом ее внучка, Анастасия Коваленкова. – Мы жили в Переделкине. Она вечером пошла к соседям и упала в канаву, чуть-чуть не дойдя до их дома, – там я увидела её лежащую. Шея оказалась сломана: смерть была моментальной. Дальше мы всю ночь не могли отправить тело в морг. К нам приезжали то «скорая помощь», которая не забирала его без милиции, то пьяный милиционер, который в принципе отказывался что-либо делать. Вся эта система в перестройку не работала».
Но закончить я хочу на другом.
Как меня лечат те последние строчки из первого мной процитированного стихотворения, так меня и лечит (а в жизни всё бывает, и шорох, и плач, и разбитое якобы сердце) и это биографическое воспоминание. Это тоже из воспоминаний внучки – Анастасии.
«Как-то сидели на кухне: бабушка (Алигер. – Прим. ред.), Ахматова, моя тётя Маша и мама. Времени где-то два часа ночи – и тут раздаётся звонок. Замирают все, потому что в советское время ночной звонок – не к добру. Бабушка берёт трубку, что-то такое слушает и вдруг говорит громко и радостно: "Можно, конечно, можно!" – и кладёт трубку. У неё спрашивают: "Что можно?" Оказывается, звонила читательница и задала вопрос: "Меня оставил муж, как вы думаете, можно ли это пережить?" И все на кухне счастливо завопили: "Ещё как можно!" У них от сердца отлегло!»
Давайте помнить об этом. С какой бы пулей в сердце мы ни жили, это точно не пуля в сердце от расставаний. Есть в этом мире пострашнее дела.
А все эти разрывы и расставания мы точно сможем пережить.