Когда был маленьким, и мне читали русские народные сказки, всегда завораживало: как же там много чудес, но не огромных, больших, светлых или страшных. Кащей, конечно, пугал, Жар-птица радовала, но это было то, что не увидеть, не сравнить с твоей обычной жизнью.
Но вот клубочек прабабушкиных ниток и волшебный клубок – вполне. Или вот яблочко. Положи его на тарелочку, вдруг покатится? Ну обычное яблочко не катилось, видов на вдруг зарябившей тарелкиной плоскости не показывало, прабабушкин клубок ниток лежал себе и лежал, не оживающий, и только еще больше запутывался.
Но все равно: теперь в них жила какая-то тайна.
Потом уже, когда чуть подрос, узнал про ариаднину нить (тем удивительнее было, что первой учительницей у нас в начальных классах была Ариадна Владимировна – ух ты: прям миф немного завозился в детской голове, как возится хомячок в стеклянной банке). Какая-то схожесть этих клубков была: нашего сказочного старорусского и этого легендарного древнегреческого.
«Не выпусти нити, Не выронь клубка! ... Глухо, как в лоне вдов. Вслушиваюсь – как в урну», – говорит в цветаевской пьесе «Ариадна» (мы помним, что и дочь одну так зовут у Цветаевой) главная героиня. И потом продолжает:
Преступишь страсть.
Горлинкой твоей страшуся
Быть. Змеиного укуса
Явственнее, мужем сим
Быть мне брошенною! Дым –
Страсть твоя. Костер из стружек –
Страсть твоя! Двоим не служат,
Муж! Ни доли, ни родства
Мужу, кроме божества!
Прочь, не пастбище, а пустошь –
Страсть! – Отступишься! – Отпустишь!
Выпустишь! Цветком из рук
Выронишь!
...Интересно, кстати, подумать: а что вообще понимает ребенок, когда ты читаешь ему сказки?
Вот, например, знает ли он, что такое коврижка? Или чем отличается камзол от кафтана. Вы бы сразу ответили? Я бы нет.
А различия принципиальны.
Камзол отличается от кафтана прежде всего тем, что это более короткая, приталенная, часто безрукавная одежда, которая надевается под кафтан (как жилет или нижняя куртка). А кафтан же – это верхняя, длиннополая одежда, которую обычно носили нараспашку поверх камзола. Камзолы появились позже кафтанов, в XVII веке и функционально заменяли жилет, часто при этом богато декорируясь.
Ну и еще камзол часто имел стоячий или отложной воротник, в то время как традиционные кафтаны вполне обходились без него.
Вот мы читаем в «Войне и мире» Толстого: «Анатоль сидел, сняв камзол и подпершись руками в бока, перед столом, на угол которого он, улыбаясь, пристально и рассеянно устремил свои прекрасные большие глаза».
А ливрея – это уже верхняя одежда для слуг и лакеев.
(Из Пиндемонти)
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова,
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...
Когда в детстве это читаешь, думаешь, что генерал какой-нибудь ходил в ливрее. Но учительница Ариадна Владимировна тебя мягко поправляет: нет, только швейцары или другие работники.
Что такое форейтор, мы уже и не спрашиваем.
Предметы, звания уходят в небытие, нам оставляя часто только оболочки слов.
А ведь так иногда хочется увидеть их, предметы, своими глазами, понять размер, потрогать, ощутить запах, фактуру.
Или вот веретено.
Если показать ребенку фотографию веретена, он скорей всего скажет, что этой палочкой можно копать.
Ну если только судьбу себе в сказке, да и то иносказательно, могли бы ответить мы. Помните, о него укололась одна героиня. «Помним, помним!» – воскликнем мы. Но ничего мы не помним. Нам сразу придут на ум Пушкин, а это не Пушкин, это Василий Жуковский. В свое оправдание потом мы можем сказать, что все-таки это стихотворное переложение сюжета Шарля Перро о Спящей красавице, было Жуковским написано во время поэтического состязания с Пушкиным, но оправдание так себе. Не было укола веретеном у Пушкина, а вот у Жуковского – было:
А незваная стоит
Над царевной и ворчит:
«На пиру я не была,
Но подарок принесла:
На шестнадцатом году
Повстречаешь ты беду;
В этом возрасте своём
Руку ты веретеном
Оцарапаешь, мой свет,
И умрёшь во цвете лет!»
Проворчавши так, тотчас
Ведьма скрылася из глаз;
Но оставшаяся там
Речь домолвила: «Не дам
Без пути ругаться ей
Над царевною моей;
Будет то не смерть, а сон;
Триста лет продлится он;
Срок назначенный пройдёт,
И царевна оживёт;
Будет долго в свете жить;
Будут внуки веселить
Вместе с нею мать, отца
До земного их конца».
(Василий Жуковский «Спящая царевна»)
А у Пушкина веретено вот, такая вот аберрация нашей памяти, никто о него не кололся:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
Наша ветхая лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя: где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Что же делала с помощью веретена Арина Родионовна? (Арина, Ариадна – как у нас всё складывается в этот раз.) Пряла или ткала?
Ну, конечно, пряла. Скатывала нить на веретено. Ткать – это совсем другая история. Этим в известной сказке три девицы занимаются: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…».
Прясть – скручивать короткие волокна (это может быть лён или шерсть) в длинную, непрерывную нить. А ткать – это изготовление полотна из полученных нитей на ткацком станке.
Но если это мы еще можем выяснить, то зачем царю столько полотна остается вопросом открытым.
Но если то же веретено могло быть в сказке волшебным (кстати, интересно почему? опять эта тема судьбы?), то не все обычные предметы могла ждать такая же чудесная участь.
Волшебный клубок может помочь Тесею выйти из лабиринта Минотавра, но не каждый предмет может стать волшебным.
Тут может оказать влияние и некоторая символичность действия, а может и происхождение. Предмет иногда приходит «оттуда», из иного мира, добывается походом в Тридесятое царство. А Тридесятое царство – это мифическое пространство, которое является одновременно и царством мертвых, и источником разных чудес. Оттуда и прикатывается волшебный клубок, оттуда и приносятся живая вода или молодильные яблоки. Это предметы-проводники.
Живая вода
Богатыри родные,
В вас светят небеса,
В вас водные, степные,
Лесные голоса.
Вы детство укачали,
Как зимняя метель
Качает в снежной дали
Загрезившую ель.
Вы в отрочестве жили
Как отсвет вечных сил,
Как стебель давней были,
Который тьму пробил.
Вы юность обвенчали
С нарядною мечтой,
С глубинностью печали,
С улыбкой золотой.
Когда мечта хотела
Быть в яркой зыби дней,
Вы поглядели смело,
Жар-птицу дали ей.
Когда в затон мечтанья
Вошла, как тень, печаль,
Вы сделали страданье
Прозрачным, как хрусталь.
Мгновенья потонули,
Но, жезл подъявши свой,
Вы молодость вернули,
И смех, с водой живой.
И где сошлись дороги,
Ваш образ – как звезда.
Богатыри, вы боги,
Вам жить и жить всегда.
(Константин Бальмонт)
Помните, мы говорили, волшебные предметы чаще всего получаются героями из некого мифического пространства, которое является одновременно и царством мертвых, и источником разных чудес.
Вот, например, тот же клубочек герои чаще всего получают из рук Бабы-Яги – стража на границе мира людей и потустороннего мира. (Сразу подумаешь: у нее что там, целый сундук таких клубков?)
Волшебный клубок должен показать герою путь. Ну он типа нашего современного навигатора.
Бежит-бежит клубочек, катится ведет иногда от одной страшной сестры к другой, ведь, как правило у Бабы-Яги есть сестры. Но иногда в сказке всего одна Баба-Яга. И клубочек сразу катится к цели.
«… Долго ли, коротко ли, прикатился клубочек к лесу. Там стоит избушка на курьих ножках, кругом себя поворачивается.
– Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом.
Избушка повернулась к нему передом, к лесу задом. Иван-царевич взошёл в неё и видит – на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-яга, костяная нога, зубы – на полке, а нос в потолок врос.
– Зачем, добрый молодец, ко мне пожаловал? – говорит ему Баба-яга. – Дело пытаешь или от дела лытаешь?
Иван-царевич ей отвечает:
– Ах ты, старая хрычовка, ты бы меня прежде напоила, накормила, в бане выпарила, тогда бы и спрашивала.
Баба-яга его в бане выпарила, напоила, накормила, в постель уложила, и Иван-царевич рассказал ей, что ищет свою жену, Василису Премудрую.
– Знаю, знаю, – говорит ему Баба-яга, – твоя жена теперь у Кощея Бессмертного. Трудно её будет достать, нелегко с Кощеем сладить: его смерть на конце иглы, та игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, тот заяц сидит в каменном сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и тот дуб Кощей Бессмертный, как свой глаз, бережёт.
Иван-царевич у Бабы-яги переночевал, и наутро она ему указала, где растет высокий дуб».
(Русская народная сказка)
В общем, это именно нить Ариадны: оба показывают путь к спасению или подвигу.
Ткань, нить, клубок. Их так много в сказках, что, впрочем, не удивительно.
Но есть и предметы поосновательней.
Частый сюжет: девушке говорят, что не будет той перемены участи, пока та семь железных сапог не сносит.
Тут даже удивительно. Какие сапоги? Особенно если девушка из бедной семьи. Не царской. Лапти же должны быть? Но нет, сапоги.
Кстати, о царских семьях.
Мы вообще представляем себе, как было тяжело ходить той же царице, когда она выходила к своим подданным? Не когда где-то там, в царских покоях, только проснулась, а когда ей надо было уже к людям в тереме выходить, не говоря уже когда торжественно надо было наряжаться.
Это же куча одежды. И сарафаны, и платья, и юбки, сюда же шубки и соболя, епанчи, ватошники, стуколки, душегреи, коруны и кокошники.
В общем, сплошная многослойность, столь теперь модная.
Даже в жару цари и бояре вынуждены были носить огромное количество одежды, тем показывая свои чин и статус. Говорят, такая одежда иногда весила до 15 килограммов.
У царевен еще и неудобная. С одной стороны, одежда широкая, с разрезом посередине, но под ней узкая, с обязательным подчеркиванием талии.
А уж как всё дорого было. И не постираешь за просто так, ткани деликатные, так что думаю, что там еще и проблема с ароматизацией была: шелк, бархат, парча.
И потом это еще передавалось по наследству.
Боярин Орша
И он узрел свой старый дом.
Покои темные кругом
Уставил златом и сребром;
Икону в ризе дорогой
В алмазах, в жемчуге, с резьбой
Повесил в каждом он углу,
И запестрелись на полу
Узоры шелковых ковров.
Но лучше царских всех даров
Был божий дар – младая дочь;
Об ней он думал день и ночь,
В его глазах она росла
Свежа, невинна, весела,
Цветок грядущего святой,
Былого памятник живой!
Так средь развалин иногда
Растет береза; молода,
Мила над плитами гробов
Игрою шепчущих листов,
И та холодная стена
Ее красой оживлена!..
(Михаил Лермонтов)
Можем себе представить, каким сложным наряд этой любимой дочери. И каким как бы не «ее». Учитывая, что ткани были дороги, они даже после смерти своей владелицы продолжали служить уже будущим поколениям. Одежда перешивалась, переделывалась. Материя служила до конца. Ее, кстати, и в музеях немного сохранилось.
Вот приезжает почетный грек на Русь, к царскому двору в 1589 году, пишет: «Отраден для взора был наряд этой царицы. Никакой человеческий ум ни в силах представить, каким количеством драгоценных украшений была обрамлена ее голова».
Царица предстает перед послами в сложном одеянии:
«На ней было длинное, ниспадающее к ногам одеяние, сделанное из бархата с удивительным искусством, и дивно унизанное драгоценнейшим жемчугом, а посреди – драгоценными каменьями, топазами, геммами и карбункулами червленого цвета. А на одеяние ее была наброшена накидка, имевшая очень простой вид, …. но бывшая в действительности, бесценной … по разнообразию выделки и тончайшей работе, которую никто не мог бы описать, так и по множеству покрывавших ее еще более горящих карбункулов, круглых жемчужин, сапфиров, гемм, Самоцветов и адамантов. … Все это мы видели своими глазами и все это лишь малая часть царской сокровищницы!»
Бедная царица. Жарко, в тереме духота, еще свечи горят.
Но все равно переливается она красным, оранжевым, жёлтым, малиновым. Все темные цвета уходили на времена траура или поста.
А тут – ну прям Жар-Птица.
То, что люди называли по наивности любовью,
То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,
Эту чудную Жар-Птицу я в руках своих держу,
Как поймать ее, я знаю, но другим не расскажу.
Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.
То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,
Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.
День мой ярче дня земного, ночь моя не ночь людская,
Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.
И меня поймут лишь души, что похожи на меня,
Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!
(Константин Бальмонт)
О, если бы. Царице было ни до воли (какая воля у жены главного человека в стране?), ни до страсти, ни до блаженства.
Наряд больно сложен, слишком многослоен, тут не разгуляешься в движениях. Под верхним платьем или накидкой пряталось еще от трех слоев одежды.
Там, в темных покоях терема, облачали государыню сначала в нижнюю рубашку из тонкого льна. Потом надевали еще одну рубашку из шелка. Это называлось «красная рубашка». Красная она была не потому, что красного цвета, а потому что красивая и нарядная. У такой рубахи очень длинные рукава в десять локтей. Их собирали тогда складками, а на запястья уже надевали драгоценные «опястья». Узкие такие из плотной ткани браслеты, которые были расшиты жемчугом и какими-нибудь другими камнями.
Тут нашел интересное. Оказывается, что красную рубаху обязательно подпоясывали. И в ней она, царица, могла ходить по своим покоям, но показаться в таком виде посторонним было нельзя.
И вот сидит царица в своей красной рубахе в тереме, вышивает, занимается детьми. Если умеет читать, то читает священное писание.
Но зовут на молитву или на обед. И надо надевать дополнительный слой одежды.
Например, телогрею – длинную или короткую.
У крестьян телогрея (ну или душегрея) тоже была. Но понятно, что дешевая, простая. Она потом придет через века в стихотворение Есенина.
Ой, мне дома не сидится,
Размахнуться б на войне.
Полечу я быстрой птицей
На саврасом скакуне.
Не ревите, мать и тетка,
Слезы сушат удальца.
Подарила мне красотка
Два серебряных кольца.
Эх, достану я ей пикой
Душегрейку на меху.
Пусть от радости великой
Ходит ночью к жениху.
Ты гори, моя зарница,
Не страшён мне вражий стан.
Зацелует баловница,
Как куплю ей сарафан.
Отчего вам хныкать, бабы,
Домекнуться не могу.
Али руки эти слабы,
Что пешню согнут в дугу.
Буду весел я до гроба,
Удалая голова.
Провожай меня, зазноба,
Да держи свои слова.
А в давние царские времена телогреей называли распашные одежды, которые застегивались на много красивых и дорогих пуговиц. Пуговицы, между тем, еще и служили и оберегом, как те же и опястья.
Тут нашел интересный вариант этимологии слова: дескать, они и названы «пуговицы» от слова «пугать».
Проверил: хотя есть и такая версия, но что-то я сомневаюсь. Больше верится в основной вариант: слово «пуговица» связано с праславянским корнем, обозначающим выпуклость, комок или пучок. Это больше похоже на правду.
Ну и чтобы уже закончить это увлекательное путешествие в тему ниток, клубков и костюмов, вспомним еще и про волосы.
Волосы царицы всегда должны были быть прибранными. Невозможно было замужней женщине показаться на людях простоволосой. И вот прячет царица (да и, думаю, любая знатная женщина) сперва все волосы под волосник: это такая сеточка для волос на широком основании, сплетенная из золотых нитей и украшенная каменьями. Потом надевают ей платок из тончайшего шелка, он расшит речным жемчугом. А уже потом, на платок надевают кику – головной убор замужних женщин на Руси.
И глагол в множественном лице тут неслучаен: без чужой помощи это все на себя не надеть.
Тяжелая царская участь.
Но вот клубочек прабабушкиных ниток и волшебный клубок – вполне. Или вот яблочко. Положи его на тарелочку, вдруг покатится? Ну обычное яблочко не катилось, видов на вдруг зарябившей тарелкиной плоскости не показывало, прабабушкин клубок ниток лежал себе и лежал, не оживающий, и только еще больше запутывался.
Но все равно: теперь в них жила какая-то тайна.
Потом уже, когда чуть подрос, узнал про ариаднину нить (тем удивительнее было, что первой учительницей у нас в начальных классах была Ариадна Владимировна – ух ты: прям миф немного завозился в детской голове, как возится хомячок в стеклянной банке). Какая-то схожесть этих клубков была: нашего сказочного старорусского и этого легендарного древнегреческого.
«Не выпусти нити, Не выронь клубка! ... Глухо, как в лоне вдов. Вслушиваюсь – как в урну», – говорит в цветаевской пьесе «Ариадна» (мы помним, что и дочь одну так зовут у Цветаевой) главная героиня. И потом продолжает:
Преступишь страсть.
Горлинкой твоей страшуся
Быть. Змеиного укуса
Явственнее, мужем сим
Быть мне брошенною! Дым –
Страсть твоя. Костер из стружек –
Страсть твоя! Двоим не служат,
Муж! Ни доли, ни родства
Мужу, кроме божества!
Прочь, не пастбище, а пустошь –
Страсть! – Отступишься! – Отпустишь!
Выпустишь! Цветком из рук
Выронишь!
...Интересно, кстати, подумать: а что вообще понимает ребенок, когда ты читаешь ему сказки?
Вот, например, знает ли он, что такое коврижка? Или чем отличается камзол от кафтана. Вы бы сразу ответили? Я бы нет.
А различия принципиальны.
Камзол отличается от кафтана прежде всего тем, что это более короткая, приталенная, часто безрукавная одежда, которая надевается под кафтан (как жилет или нижняя куртка). А кафтан же – это верхняя, длиннополая одежда, которую обычно носили нараспашку поверх камзола. Камзолы появились позже кафтанов, в XVII веке и функционально заменяли жилет, часто при этом богато декорируясь.
Ну и еще камзол часто имел стоячий или отложной воротник, в то время как традиционные кафтаны вполне обходились без него.
Вот мы читаем в «Войне и мире» Толстого: «Анатоль сидел, сняв камзол и подпершись руками в бока, перед столом, на угол которого он, улыбаясь, пристально и рассеянно устремил свои прекрасные большие глаза».
А ливрея – это уже верхняя одежда для слуг и лакеев.
(Из Пиндемонти)
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова,
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...
Когда в детстве это читаешь, думаешь, что генерал какой-нибудь ходил в ливрее. Но учительница Ариадна Владимировна тебя мягко поправляет: нет, только швейцары или другие работники.
Что такое форейтор, мы уже и не спрашиваем.
Предметы, звания уходят в небытие, нам оставляя часто только оболочки слов.
А ведь так иногда хочется увидеть их, предметы, своими глазами, понять размер, потрогать, ощутить запах, фактуру.
Или вот веретено.
Если показать ребенку фотографию веретена, он скорей всего скажет, что этой палочкой можно копать.
Ну если только судьбу себе в сказке, да и то иносказательно, могли бы ответить мы. Помните, о него укололась одна героиня. «Помним, помним!» – воскликнем мы. Но ничего мы не помним. Нам сразу придут на ум Пушкин, а это не Пушкин, это Василий Жуковский. В свое оправдание потом мы можем сказать, что все-таки это стихотворное переложение сюжета Шарля Перро о Спящей красавице, было Жуковским написано во время поэтического состязания с Пушкиным, но оправдание так себе. Не было укола веретеном у Пушкина, а вот у Жуковского – было:
А незваная стоит
Над царевной и ворчит:
«На пиру я не была,
Но подарок принесла:
На шестнадцатом году
Повстречаешь ты беду;
В этом возрасте своём
Руку ты веретеном
Оцарапаешь, мой свет,
И умрёшь во цвете лет!»
Проворчавши так, тотчас
Ведьма скрылася из глаз;
Но оставшаяся там
Речь домолвила: «Не дам
Без пути ругаться ей
Над царевною моей;
Будет то не смерть, а сон;
Триста лет продлится он;
Срок назначенный пройдёт,
И царевна оживёт;
Будет долго в свете жить;
Будут внуки веселить
Вместе с нею мать, отца
До земного их конца».
(Василий Жуковский «Спящая царевна»)
А у Пушкина веретено вот, такая вот аберрация нашей памяти, никто о него не кололся:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
Наша ветхая лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя: где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Что же делала с помощью веретена Арина Родионовна? (Арина, Ариадна – как у нас всё складывается в этот раз.) Пряла или ткала?
Ну, конечно, пряла. Скатывала нить на веретено. Ткать – это совсем другая история. Этим в известной сказке три девицы занимаются: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…».
Прясть – скручивать короткие волокна (это может быть лён или шерсть) в длинную, непрерывную нить. А ткать – это изготовление полотна из полученных нитей на ткацком станке.
Но если это мы еще можем выяснить, то зачем царю столько полотна остается вопросом открытым.
Но если то же веретено могло быть в сказке волшебным (кстати, интересно почему? опять эта тема судьбы?), то не все обычные предметы могла ждать такая же чудесная участь.
Волшебный клубок может помочь Тесею выйти из лабиринта Минотавра, но не каждый предмет может стать волшебным.
Тут может оказать влияние и некоторая символичность действия, а может и происхождение. Предмет иногда приходит «оттуда», из иного мира, добывается походом в Тридесятое царство. А Тридесятое царство – это мифическое пространство, которое является одновременно и царством мертвых, и источником разных чудес. Оттуда и прикатывается волшебный клубок, оттуда и приносятся живая вода или молодильные яблоки. Это предметы-проводники.
Живая вода
Богатыри родные,
В вас светят небеса,
В вас водные, степные,
Лесные голоса.
Вы детство укачали,
Как зимняя метель
Качает в снежной дали
Загрезившую ель.
Вы в отрочестве жили
Как отсвет вечных сил,
Как стебель давней были,
Который тьму пробил.
Вы юность обвенчали
С нарядною мечтой,
С глубинностью печали,
С улыбкой золотой.
Когда мечта хотела
Быть в яркой зыби дней,
Вы поглядели смело,
Жар-птицу дали ей.
Когда в затон мечтанья
Вошла, как тень, печаль,
Вы сделали страданье
Прозрачным, как хрусталь.
Мгновенья потонули,
Но, жезл подъявши свой,
Вы молодость вернули,
И смех, с водой живой.
И где сошлись дороги,
Ваш образ – как звезда.
Богатыри, вы боги,
Вам жить и жить всегда.
(Константин Бальмонт)
Помните, мы говорили, волшебные предметы чаще всего получаются героями из некого мифического пространства, которое является одновременно и царством мертвых, и источником разных чудес.
Вот, например, тот же клубочек герои чаще всего получают из рук Бабы-Яги – стража на границе мира людей и потустороннего мира. (Сразу подумаешь: у нее что там, целый сундук таких клубков?)
Волшебный клубок должен показать герою путь. Ну он типа нашего современного навигатора.
Бежит-бежит клубочек, катится ведет иногда от одной страшной сестры к другой, ведь, как правило у Бабы-Яги есть сестры. Но иногда в сказке всего одна Баба-Яга. И клубочек сразу катится к цели.
«… Долго ли, коротко ли, прикатился клубочек к лесу. Там стоит избушка на курьих ножках, кругом себя поворачивается.
– Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом.
Избушка повернулась к нему передом, к лесу задом. Иван-царевич взошёл в неё и видит – на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-яга, костяная нога, зубы – на полке, а нос в потолок врос.
– Зачем, добрый молодец, ко мне пожаловал? – говорит ему Баба-яга. – Дело пытаешь или от дела лытаешь?
Иван-царевич ей отвечает:
– Ах ты, старая хрычовка, ты бы меня прежде напоила, накормила, в бане выпарила, тогда бы и спрашивала.
Баба-яга его в бане выпарила, напоила, накормила, в постель уложила, и Иван-царевич рассказал ей, что ищет свою жену, Василису Премудрую.
– Знаю, знаю, – говорит ему Баба-яга, – твоя жена теперь у Кощея Бессмертного. Трудно её будет достать, нелегко с Кощеем сладить: его смерть на конце иглы, та игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, тот заяц сидит в каменном сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и тот дуб Кощей Бессмертный, как свой глаз, бережёт.
Иван-царевич у Бабы-яги переночевал, и наутро она ему указала, где растет высокий дуб».
(Русская народная сказка)
В общем, это именно нить Ариадны: оба показывают путь к спасению или подвигу.
Ткань, нить, клубок. Их так много в сказках, что, впрочем, не удивительно.
Но есть и предметы поосновательней.
Частый сюжет: девушке говорят, что не будет той перемены участи, пока та семь железных сапог не сносит.
Тут даже удивительно. Какие сапоги? Особенно если девушка из бедной семьи. Не царской. Лапти же должны быть? Но нет, сапоги.
Кстати, о царских семьях.
Мы вообще представляем себе, как было тяжело ходить той же царице, когда она выходила к своим подданным? Не когда где-то там, в царских покоях, только проснулась, а когда ей надо было уже к людям в тереме выходить, не говоря уже когда торжественно надо было наряжаться.
Это же куча одежды. И сарафаны, и платья, и юбки, сюда же шубки и соболя, епанчи, ватошники, стуколки, душегреи, коруны и кокошники.
В общем, сплошная многослойность, столь теперь модная.
Даже в жару цари и бояре вынуждены были носить огромное количество одежды, тем показывая свои чин и статус. Говорят, такая одежда иногда весила до 15 килограммов.
У царевен еще и неудобная. С одной стороны, одежда широкая, с разрезом посередине, но под ней узкая, с обязательным подчеркиванием талии.
А уж как всё дорого было. И не постираешь за просто так, ткани деликатные, так что думаю, что там еще и проблема с ароматизацией была: шелк, бархат, парча.
И потом это еще передавалось по наследству.
Боярин Орша
И он узрел свой старый дом.
Покои темные кругом
Уставил златом и сребром;
Икону в ризе дорогой
В алмазах, в жемчуге, с резьбой
Повесил в каждом он углу,
И запестрелись на полу
Узоры шелковых ковров.
Но лучше царских всех даров
Был божий дар – младая дочь;
Об ней он думал день и ночь,
В его глазах она росла
Свежа, невинна, весела,
Цветок грядущего святой,
Былого памятник живой!
Так средь развалин иногда
Растет береза; молода,
Мила над плитами гробов
Игрою шепчущих листов,
И та холодная стена
Ее красой оживлена!..
(Михаил Лермонтов)
Можем себе представить, каким сложным наряд этой любимой дочери. И каким как бы не «ее». Учитывая, что ткани были дороги, они даже после смерти своей владелицы продолжали служить уже будущим поколениям. Одежда перешивалась, переделывалась. Материя служила до конца. Ее, кстати, и в музеях немного сохранилось.
Вот приезжает почетный грек на Русь, к царскому двору в 1589 году, пишет: «Отраден для взора был наряд этой царицы. Никакой человеческий ум ни в силах представить, каким количеством драгоценных украшений была обрамлена ее голова».
Царица предстает перед послами в сложном одеянии:
«На ней было длинное, ниспадающее к ногам одеяние, сделанное из бархата с удивительным искусством, и дивно унизанное драгоценнейшим жемчугом, а посреди – драгоценными каменьями, топазами, геммами и карбункулами червленого цвета. А на одеяние ее была наброшена накидка, имевшая очень простой вид, …. но бывшая в действительности, бесценной … по разнообразию выделки и тончайшей работе, которую никто не мог бы описать, так и по множеству покрывавших ее еще более горящих карбункулов, круглых жемчужин, сапфиров, гемм, Самоцветов и адамантов. … Все это мы видели своими глазами и все это лишь малая часть царской сокровищницы!»
Бедная царица. Жарко, в тереме духота, еще свечи горят.
Но все равно переливается она красным, оранжевым, жёлтым, малиновым. Все темные цвета уходили на времена траура или поста.
А тут – ну прям Жар-Птица.
То, что люди называли по наивности любовью,
То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,
Эту чудную Жар-Птицу я в руках своих держу,
Как поймать ее, я знаю, но другим не расскажу.
Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.
То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,
Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.
День мой ярче дня земного, ночь моя не ночь людская,
Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.
И меня поймут лишь души, что похожи на меня,
Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!
(Константин Бальмонт)
О, если бы. Царице было ни до воли (какая воля у жены главного человека в стране?), ни до страсти, ни до блаженства.
Наряд больно сложен, слишком многослоен, тут не разгуляешься в движениях. Под верхним платьем или накидкой пряталось еще от трех слоев одежды.
Там, в темных покоях терема, облачали государыню сначала в нижнюю рубашку из тонкого льна. Потом надевали еще одну рубашку из шелка. Это называлось «красная рубашка». Красная она была не потому, что красного цвета, а потому что красивая и нарядная. У такой рубахи очень длинные рукава в десять локтей. Их собирали тогда складками, а на запястья уже надевали драгоценные «опястья». Узкие такие из плотной ткани браслеты, которые были расшиты жемчугом и какими-нибудь другими камнями.
Тут нашел интересное. Оказывается, что красную рубаху обязательно подпоясывали. И в ней она, царица, могла ходить по своим покоям, но показаться в таком виде посторонним было нельзя.
И вот сидит царица в своей красной рубахе в тереме, вышивает, занимается детьми. Если умеет читать, то читает священное писание.
Но зовут на молитву или на обед. И надо надевать дополнительный слой одежды.
Например, телогрею – длинную или короткую.
У крестьян телогрея (ну или душегрея) тоже была. Но понятно, что дешевая, простая. Она потом придет через века в стихотворение Есенина.
Ой, мне дома не сидится,
Размахнуться б на войне.
Полечу я быстрой птицей
На саврасом скакуне.
Не ревите, мать и тетка,
Слезы сушат удальца.
Подарила мне красотка
Два серебряных кольца.
Эх, достану я ей пикой
Душегрейку на меху.
Пусть от радости великой
Ходит ночью к жениху.
Ты гори, моя зарница,
Не страшён мне вражий стан.
Зацелует баловница,
Как куплю ей сарафан.
Отчего вам хныкать, бабы,
Домекнуться не могу.
Али руки эти слабы,
Что пешню согнут в дугу.
Буду весел я до гроба,
Удалая голова.
Провожай меня, зазноба,
Да держи свои слова.
А в давние царские времена телогреей называли распашные одежды, которые застегивались на много красивых и дорогих пуговиц. Пуговицы, между тем, еще и служили и оберегом, как те же и опястья.
Тут нашел интересный вариант этимологии слова: дескать, они и названы «пуговицы» от слова «пугать».
Проверил: хотя есть и такая версия, но что-то я сомневаюсь. Больше верится в основной вариант: слово «пуговица» связано с праславянским корнем, обозначающим выпуклость, комок или пучок. Это больше похоже на правду.
Ну и чтобы уже закончить это увлекательное путешествие в тему ниток, клубков и костюмов, вспомним еще и про волосы.
Волосы царицы всегда должны были быть прибранными. Невозможно было замужней женщине показаться на людях простоволосой. И вот прячет царица (да и, думаю, любая знатная женщина) сперва все волосы под волосник: это такая сеточка для волос на широком основании, сплетенная из золотых нитей и украшенная каменьями. Потом надевают ей платок из тончайшего шелка, он расшит речным жемчугом. А уже потом, на платок надевают кику – головной убор замужних женщин на Руси.
И глагол в множественном лице тут неслучаен: без чужой помощи это все на себя не надеть.
Тяжелая царская участь.