Люди, конечно, суеверны, занимаются часто глупыми гаданиями: на книгах, на кофейной гуще, загадывают на номера автобусов.
Недавно одна женщина в интернете рассказала, когда мы заговорили про девичьи гадания на женихов, что ее бабушка лечила воском. Опять суеверия, потому что лечила она не простуду, не ревматизм, не головную боль, а тоже псевдо-магические недомогания, типа порчи или сглаза.
Но само описание «лечения» очень поэтично.
Метод такой: над головой человека держат ковш с чистой, желательно, колодезной водой. Расплавленный предварительно в большой ложке воск с произнесением заговора выливают в воду. А потом начинается самое интересное, именно поэтическое. Остывшую лепёшку восковую рассматривают. Озвучивают разные образы, причудливые ассоциации, темные наития. Чем опытнее лекарь, считается, тем точнее диагноз.
Пишет дальше: «Через несколько сеансов воск становится почти гладким. Недуг проходит. Иногда требуется повторное лечение. Когда случай сильно запущен. В гадании то же самое, но можно жениха перепутать с болезнью».
Мне очень понравилось это: «Но можно жениха перепутать с болезнью». Люблю такие неожиданные иронические фразы. Они, с одной стороны, именно ироничны, но звучат как стихи.
Кстати, о стихах, темных чувствах и воске.
Из гостей
Ночью иду по пустынному городу и тороплюсь скорее – дойти – до дому,
ибо слишком трудно – здесь, на улице, чувствовать,
как хочу обнимать я камни. И – как собака – деснами – руку – руками – свои – рукава –
и – словно звуки прессующей машины, впечатленья о встречах в том доме, который я недавно покинул;
и – жаль – кого-то – жаль – постоянно, как резкую границу между черным и белым;
и – тот наклон головы, при котором словно издали помню себя,
я сохраню до утра,
сползая локтями по столу, как по воску.
(Геннадий Айги, 1960 год)
Интересно, а какие еще варианты гаданий бывают? Ну про башмачок из баллады Жуковского «Светлана» мы все помним. А другие какие?
Ну вот, например, онэйромантия (никогда, кстати, не слышал этого слова). Это гадание по снам, толкование сновидений. Такое гадание очень любили в древнем мире.
Люди думали, что сны – это способ, которым боги передают сообщения нам, смертным.
Говорят, что в некоторых древних храмах (или если раньше, в святилищах) было даже место, где можно было лечь и уснуть. И чем жизнь не шутит: вдруг тебе во сне языческий бог пошлет нужное сообщение.
Здесь
словно чащи в лесу облюбована нами суть тайников берегущих людей
и жизнь уходила в себя как дорога в леса и стало казаться ее иероглифом мне слово «здесь»
и оно означает и землю и небо и то что в тени и то что мы видим воочью и то чем делиться в стихах не могу
и разгадка бессмертия не выше разгадки куста освещенного зимнею ночью –
белых веток над снегом черных теней на снегу
здесь все отвечает друг другу языком первозданно-высоким как отвечает – всегда высоко-необязанно – жизни сверх-числовая свободная часть смежной неуничтожаемой части смежной и неуничтожаемой части здесь на концах ветром сломанных веток притихшего сада не ищем мы сгустков уродливых сока на скорбные фигуры похожих –
обнимающих распятого в вечер несчастья
и не знаем мы слова я знака которые были бы выше другого здесь мы живем и прекрасны мы здесь
и здесь умолкая смущаем мы явь но если прощание с нею сурово то и в этом участвует жизнь –
как от себя же самой нам неслышная весть
и от нас отодвинувшись словно в воде отраженье куста останется рядом она чтоб занять после нас нам отслужившие наши места –
чтобы пространства людей заменялись только пространствами жизни во все времена
(Геннадий Айги, 1958 год)
Сегодня я не случайно уже два раза вспоминаю Геннадия Айги. Он чувашский и русский поэт, родившийся в 1934 году, умерший в 2006. Пишущий на двух языках всегда немного колдун, гадающий на буквах и звуках.
А уж чувашская и русская мифологии, сплетающиеся вместе, дают удивительную оптику, возможность нового образа.
Одно чувашское сказание о существовании трех солнц в прошлом, одно из которых было сбито богатырем из-за невыносимой жары, что привело к наступлению холодов, чего стоит.
Оказывается, в давние времена сияло над землей не одно, а целых три солнца. Причем все три находились так близко от земли и горели так ярко, что люди даже не знали, что такое холод, зима, снег и лед.
Им не нужна была теплая одежда, чтоб спасаться от холода. Да и урожай был круглый год. (Мне такие легенды многих народов мира всегда напоминают очевидное: ведь эту память о вечном лете в наши земли принесли люди, чьи пра-предки вышли лет восемьдесят тысяч назад из Африки. Вот он, тот утраченный рай, где никогда не бывает снега. Хотя лично мне снег нравится. Рай без недолгого снега, особенно первого, и не рай.)
И вот длилось им, длилось это мифологическое чувашское лето круглый год. Но однажды какие-то люди сказали: «Нам жарко. Хотим, чтобы было не три, а одно солнце». И вот пригласили лучшего стрелка, и тот из лука сперва убил одно, а потом и второе солнце.
Третье, последнее, солнце испугалось и убежало далеко-далеко на небо, где его уже было не достать никакой стрелой. И тогда стало холодно, замерзли деревья, плоды, травы. И люди были опять недовольны. Да, мы такие. Никогда не знаем, что себе напророчим. Думаем, что меняет жизнь к лучшему, но иногда ошибаемся. А зачем-то ссорились, обижали друг друга, качали наши бессмысленные права.
***
Забудутся ссоры, отъезды, письма. Мы умрём, и останется тоска людей по еле чувствуемому следу какой-то волны, ушедшей из их снов, из их слуха, из их усталости. По следу того, что когда-то называлось нами. И зачем обижаться на жизнь, на людей, на тебя, на себя, когда уйдём от людей мы вместе, одной волной, когда не снега́ и не рельсы, а музыка будет мерить пространство между нашими могилами.
(Геннадий Айги)
Кстати, в той легенде о двух сбитых с неба солнцах и одном отдалившемся есть интересная концовка. Дескать, мудрецы сказали, когда поняли, что люди только себе навредили: «Убитые светила не оживить, а чтобы оставшееся поверило нам и вернулось, надо на домах, на одежде рисовать три солнца, песнями и плясками завлекать светило».
Если забыть сейчас про колорит именно чувашской истории, разве это не про всех нас?
Что-то рисуем на своей одежде, поем и пляшем, пишем стихи, чтобы радость и смысл вернулись.
....С Геннадием Айги, кстати, интересно: он учился в Литинституте вместе с Ахмадулиной и Евтушенко. Но в тот «классический» список шестидесятников никогда не был вписан. Он как будто был всегда сам по себе.
Я не знал об этом, только недавно прочел, но оказывается, Айги очень ценил Казимира Малевича. Но прежде всего как теоретика, идеолога нового искусства.
Малевич перевернул своими теоретическими статьями творчество Айги.
Тот вдруг понял, что дело не в передаче чувств, не в отображении мира, а в работе с энергиями этого мира. Слова должны создавать чуть ли не электрические заряды.
Если отойти уже от литературы, такие почти электрические заряды Айги чувствовал больше всего в музыке Бетховена.
«Мощно молчит – Бетховен». Это его фраза.
быть может как у монаха – обманчива ты – пустота? ты как будто омытая словно – сосуд… в ожидание верю ныне смиренно: вот-вот как благодать во молящегося (долго без слов) тихо войдет стихотворение
(Геннадий Айги)
Как и Малевич (в красках), как и Бетховен (в звуках и паузах), поэт, по Айги, набрасывает на белый лист бумаги блоки ритмических конструкций. Поэт не отображает мир, он отражает свет открывшегося ему знания об устройстве этого мира. При этом знания не обязательно должны быть облечены в понятную форму. Это почти цитата.
Как вы понимаете, с такими взглядами на искусство слова жизнь молодого поэта не была безоблачной. Автор текста песни «Взвейтесь кострами» поэт Александр Жаров, ознакомившись с рукописью книги «Завязь», сказал: «Мне кажется, что студент Айги вместе с дипломом взялся защищать право на существование у нас поэзии, не имеющей ничего общего с советской литературой».
Я поискал, что могло быть в этой рукописи. Нашел только на фотографии листка рукописи.
Вот фрагмент:
А сейчас я брожу один И чувствую себя виноватым Как будто я Протянул руку за монетой И осталась она торчать ни с чем На виду у всех
Знаков препинания там нет, что произошло с монетой, не очень понятно, так что в чем-то Александра Жарова можно понять, ну по крайней мере, отчасти: это совсем другая поэтика, другой мир, другая оптика.
Вот самый известный текст Александра Жарова:
Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы – пионеры, дети рабочих. Близится эра светлых годов, клич пионеров – «Всегда будь готов!»
Радостным шагом с песней веселой Мы выступаем за комсомолом. Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!»
Грянем мы дружно песнь удалую За пионеров семью мировую, Будем примером борьбы и трудов. Клич пионера: «Всегда будь готов!»
Мы поднимаем алое знамя. Дети рабочих, смело за нами! Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!»
Говорят, что сам Жаров мог послужить прототипом поэта Рюхина в романе «Мастер и Маргарита». Хотя кто-то из литературоведов настаивает, что Рюхин – это все-таки Маяковский. Но тогда почему не придумано никакой длинной фамилии на – ий? А вот Рюхин-Жаров как-то смотрятся звуковой парой.
Рюхин в романе появляется всего на нескольких страницах. Он возникает в момент «умопомрачения» Ивана Бездомного в ресторане Грибоедова. И потом вместе с милиционером и «Пантелеем из буфетной» сопровождает его до клиники Стравинского. В клинике Бездомный вдруг злится и вымещает свою злобу как раз на Рюхине, называет его идиотом, балбесом и бездарностью. Попутно припоминает тому его прегрешения. В частности: «Типичный кулачок по своей психологии […] и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе… "Взвейтесь!" да "развейтесь"… а вы загляните к нему вовнутрь – что он там думает… вы ахнете!»
Ну и где тут Маяковский? Какой кулачок, какой пролетарий? Какая постная физиономия? Нет, это совсем не Маяковский. Если бы это был он, Бездомный ругался бы совершенно иначе. Другие бы обидные слова говорил.
Ну и точное указание на «взвейтесь, развейтесь».
Если перечитать фрагмент романа, то мы вспомним, что слова Бездомного, да и вся ситуация, тяжело повлияли тогда на Рюхина. Он направляется домой, а пока едет, начинает думать о себе и вдруг ощущает себя плохим поэтом.
И вдруг он видит памятник Пушкину.
Металлический человек стоит, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар. И вдруг мысли у Рюхина начинают прям фонтанировать в голове.
«Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою…"? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»
(Булгаков «Мастер и Маргарита»)
Совершенно удрученный, разбитый и как будто даже постаревший Рюхин оказывается в ресторане. Да, том самом, который потом сгорит в конце романа. В «Грибоедове».
Не более чем через две минуты входил на веранду «Грибоедова». Она уже опустела. В углу допивала какая-то компания, и в центре ее суетился знакомый конферансье в тюбетейке и с бокалом «Абрау» в руке.
Он просит у легендарного Арчибальда Арчибальдовича водочки.
И водочки ему приносят.
И с горя Рюхин напивается.
«Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь понимал, что вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов. У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта неудержимо наваливался день».
(«Мастер и Маргарита»)
Но что-то мы отвлеклись на второстепенных персонажей. А ведь Геннадий Айги тоже размышлял о Пушкине. Но, конечно, совсем иначе.
У него есть поздний текст, который называется «Поэзия-как-Молчание». Там он и поясняет фрагментарность своих стихов, их недосказанность как раз через Пушкина.
«Умалчивания в русской поэзии, как ни странно, больше всего у Пушкина, в последние два-три года его жизни. Все чаще отточия, оборванные фразы с многоточием. Вроде: "что тут еще говорить", и – "ни к чему"».
(Геннадий Айги)
...Кстати, к вопросу о точках. Хотя Айги родился в ночь с 21 августа на 22-е в 1934 году, и официальная дата рождения 22-го, он тем не мнее всегда почему-то настаивал именно на 21-м. Тем удивительнее, что умрет он 21 февраля 2006 года. Как будто это было его предвидение, и он хотел с присущим ему циклическим мышлением сделать так чтоб цифры и смерти слились.
Конечно, это не так. Ничего такого он не хотел и хотеть не мог.
И все же.
Цифры тем не менее сложили такую узор, сыграли в такую игру.
И это нас на секунду возвращает к началу, когда мы говорили, что люди, конечно, суеверны, видят везде какие-то тайные знаки, даже символы, занимаются гаданиями. И всё это смотрится наивно, а иногда даже глупо – но все же, но все же... Почему Геннадий Айги всегда настаивал, что родился именно 21-го? Хотя знать этого, разумеется, не мог. Уверен, что и мама его точно не помнила, помнила только ночь.