Роман Федора Достоевского «Идиот», как известно, был издан в 1868 году. Но как-то мы забыли со школьной поры, что современная роману критика сперва не столь уж была и восторженной.
Например, поэт-сатирик Дмитрий Минаев как-то странно, на наш взгляд, сыронизировал над теперь классическим романом.
У тебя, бедняк, в кармане Грош в почете – и в большом, А в затейливом романе Миллионы нипочем. Холод терпим мы, славяне, В доме месяц не один. А в причудливом романе Топят деньгами камин. От Невы и до Кубани Идиотов жалок век, «Идиот» же в том романе Самый умный человек.
Честно говоря, странная реакция. Ну тогда и про Толстого можно было написать: «У тебя, бедняк, в кармане грош, а вот у Льва Николаевича в романе “Война и мир” гусары открывают саблями бутылки с шампанским». Или вот едет Онегин на бульвар, а ты даже не можешь себе позволить на этот бульвар сходить, потому что у тебя на брюках заплаты.
Кстати, о Льве Николаевиче. Этот отзыв, правда, не прямой, не самим Толстым записанный, он, так сказать, переданный: записан со слов Максима Горького.
Но, однако, вот он:
«Достоевский писал безобразно и даже нарочно некрасиво, – я уверен, что нарочно, из кокетства. Он форсил; в “Идиоте” у него написано: “В наглом приставании и афишевании знакомства”. Я думаю, он нарочно исказил слово афишировать, потому что оно чужое, западное. Но у него можно найти и непростительные промахи. Эту книгу считают плохой, но главное, что в ней плохо, это то, что князь Мышкин – эпилептик. Будь он здоров – его сердечная наивность, его чистота очень трогали бы нас. Но для того, чтоб написать его здоровым, у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любил он здоровых людей. Он был уверен, что если сам он болен – весь мир болен…».
Я пошел в интернет проверять, точно ли это преданные слова Толстого Горьким: так и есть. Это из записок Горького «Лев Толстой». Пока искал именно этот фрагмент, наткнулся на забавное. Сидят они с Толстым, и вот Толстой спрашивает, а какой Горький видел самый страшный сон.
А Горький ему отвечает, что вообще-то он редко видит сны и к тому же плохо их помнит, но вот два сновидения остались в памяти, и скорее всего, на всю жизнь.
Однажды Максим Горький увидел во сне какое-то золотушное, гниловатое небо, зеленовато-желтого цвета, а звезды на нем были круглые, плоские, вообще без лучей, без какого-либо блеска. Подобно болячкам на коже худосочного, как сказал Горький.
«Между этими звездами по гнилому небу скользила, не спеша, красноватая молния, очень похожая на змею, и когда она касалась звезды – звезда, тотчас набухая, становилась шаром и лопалась беззвучно, оставляя на своем месте темненькое пятно – точно дымок, – оно быстро исчезало в гнойном, жидком небе. Так, одна за другою, полопались, погибли все звезды, небо стало темней, страшней, потом – всклубилось, закипело и, разрываясь в клочья, стало падать на голову ему жидким студнем, а в прорывах между клочьями являлась глянцевитая чернота кровельного железа».
(Из записок Горького «Лев Толстой»)
Ну прямо кинематографистки какой-то сон, хотя никакого подобного кинематографа, тем более цветного тогда не было.
Лев Толстой говорит Горькому:
– Ну, это у вас от ученой книжки, прочитали что-нибудь из астрономии, вот и кошмар. А другой сон?
(Тут забавно, конечно, что Толстой опять всё всех лучше знает: откуда этот сон пришел, почему приснился, кто виноват и что делать.)
И вот Горький рассказывает, что снился ему однажды еще один сон. Гладкая, как лист бумаги, снежная равнина. И нету на этой равнине ни дерева, ни холма. Вообще ничего нет. Только иногда какие-то прутья из снега торчат.
А по этому бесконечному мертвому снегу от горизонта к горизонту бежит желтой лентой едва видимая в снегу дорога. А по ней медленно (тут важно это «мееедленно») шагают серые валяные сапоги. Пустые.
Лев Толстой поднимает на Горького свои мохнатые брови лешего, смотрит внимательно ему в лицо и говорит:
– Это – страшно. Вы, в самом деле, видели это, не выдумали? Тут тоже есть что-то книжное.
Ну а дальше просто смешное. Цитата:
«И вдруг как будто рассердился, заговорил недовольно, строго, постукивая пальцем по колену.
– Ведь вы не пьющий? И не похоже, чтоб вы пили много когда-нибудь. А в этих снах все-таки есть что-то пьяное. Был немецкий писатель Гофман, у него ломберные столы по улицам бегали, и все в этом роде, так он был пьяница, – "калаголик", как говорят грамотные кучера. Пустые сапоги идут – это, вправду, страшно! Даже, если вы и придумали – очень хорошо! Страшно!»
У Александра Кушнера есть стихотворение, посвященное Эрнсту Теодору Амадею Гофману. Он, правда, куда более милостлив к немецкому романтику, нежели Толстой.
Кушнер обыгрывает в своем стихотворении три имени известного немецкого писателя.
Одну минуточку, я что хотел спросить: Легко ли Гофману три имени носить? О, горевать и уставать за трех людей Тому, кто Эрнст, и Теодор, и Амадей. Эрнст – только винтик, канцелярии юрист, Он за листом в суде марает новый лист, Не рисовать, не сочинять ему, не петь – В бюрократической машине той скрипеть.
Скрипеть, потеть, смягчать кому-то приговор. Куда удачливее Эрнста Теодор. Придя домой, превозмогая боль в плече, Он пишет повести ночами при свече. Он пишет повести, а сердцу все грустней. Тогда приходит к Теодору Амадей, Гость удивительный и самый дорогой. Он, словно Моцарт, машет в воздухе рукой…
На Фридрихштрассе Гофман кофе пьет и ест. «На Фридрихштрассе – говорит тихонько Эрнст. «Ах нет, направо!» – умоляет Теодор. «Идем налево – оба слышат – и во двор». Играет флейта еле-еле во дворе, Как будто школьник водит пальцем в букваре. «Но все равно она, – вздыхает Амадей, – Судебных записей милей и повестей».
(Александр Кушнер, стихотворение 1981 года.)
Мы, конечно, понимаем, откуда, из какой мысли вырастает это стихотворение Кушнера. Гофман всю свою жизнь принужден судьбой разрываться между зарабатыванием деньги и жаждой писать. Иногда ему это удается. Но иногда обычная жизнь вмешивается в твое переназначение. То театр, в котором идет твоя пьеса, сгорит. То правительство конфискует твою рукопись, потому что увидит в тексте насмешку над чиновниками.
И вот Гофман смиряется. В сорок лет он осознает, что от юриспруденции, которая его кормит, никак не избавиться. И писать книги придется в оставшееся свободное время.
Эти метания Кушнер и показывает через имена. Теодор – юрист, Эрнст – писатель, Амадей – музыкант. И музыка в Гофмане сильнее всего: именно «Амедей» заставляет два других имени-ипостаси слушать флейту.
Играет флейта еле-еле во дворе, Как будто школьник водит пальцем в букваре. «Но все равно она, – вздыхает Амадей, – Судебных записей милей и повестей».
Интересно, что в этом тексте Кушнер не сыграл на четвертом имени: ведь у Гофмана их, по существу, было именно четыре. «Именно четыре имени» – это ведь похоже на стихотворную строчку.
При рождении будущего писателя назвали Эрнст Теодор Вильгельм Гофман.
Но Вильгельм 1804 году исчезает, заменив себя на Амадея. Так впервые было записано долгое имя Гофмана на титульном листе партитуры двухактного музыкального спектакля «Весёлые музыканты».
Это был поклон любви Моцарту.
Однако любопытно, что «уволенный» Вильгельм все-таки мог появиться в стихотворении Кушнера как художник. Например, что Гофман расписывал иезуитскую церковь в Потсдаме. Правда, эта церковь не сохранилась – и нам теперь не увидеть эти росписи. Еще он рисовал карикатуры. И они даже однажды принесли ему неприятности.
Но Кушнер по своей причине (а он не мог не знать об этом еще одном таланте Гофмана) почему-то решил об этом умолчать. Стихотворение же само себя пишет.
Возможно, потому, что в последние годы Гофмана талант художника уже никак себя не проявлял, а вот Эрнст, Теодор и Амадей всё шли и шли вместе по этой еле видимой кому-то в символических снегах дороге.
...Но как-то мы забыли о Достоевском. О его романе «Идиот». Вот тоже по еле видимой то ли в снегах, то ли во ржи дороге (надо бы уточнить, вспомнить, когда именно Мышкин вернулся в Россию, но мы это сделаем позже или вообще в другой раз) возвращается главный герой разруганного критикой того времени романа.
Это человек, как мы помним, больной эпилепсией, но поразительной доброты и кротости.
И вот завязываются его отношения с купцом Парфёном Рогожиным, а потом и с роковой красавицей Настасьей Филипповной Барашковой и прогрессивной барышней Аглаей Епанчиной.
Там всё вокруг него крутится. Точнее, он всех как бы примагничивает. И генералов, и нищих. И жуликов, и пьяниц.
Но ничто и никто не может их изменить. И князь сходит с ума (не от этого ли?).
Мы помним, что Достоевский задумал нам показать своего рода идеального человека, чуть ли не Христа. Но спасти миру у этого маленького Христа не получилось.
Тем удивительнее реакция современной Достоевскому критики. Нам эту реакцию вообще не понять. Сейчас «Идиот» читается как совершенно не отменимое художественное высказывание.
У Олега Чухонцева есть фрагмент в длинном стихотворении про Достоевского. Что невозможно поверить, что он тут в Питере жил:
поверить невозможно, что здесь Гоголь жил и Достоевский, что с тростью, в оперном манто Шаляпин выходил на Невский
совсем недавно, что язык ещё нас связывал, но, странно, вдруг треснув, как пра-материк, он разошёлся как Гондвана,
оставив нас на берегу гигантского архипелага одних, безличную лузгу, в тени французистого флага,
и поколений пять пройдёт, пока потомок обнаружит два артефакта, двух сирот – в какой-нибудь в Маркизской Луже…
Кстати, про разошедшуюся Гондвану. Мы помним, что черновиков романа не сохранилось: перед возвращением в Россию Достоевский все свои рукописи сжигает.
Его жена писала, что он боялся, что «на русской границе его, несомненно, будут обыскивать и бумаги от него отберут, а затем они пропадут, как пропали все его бумаги при его аресте в 1849 году».
Еще один странный жест: бумаги пропадут, поэтому их надо сжечь. Сделать так, чтоб пропали сами, из-за твоей воли. Но ведь все равно же пропали?
Мы помним также, что в момент написания романа, обремененный большими долгами, Достоевский бежит из России в Европу, где пытается побороть свою игроманию. Безуспешно.
Во время работы над «Идиотом», в 1868 году, у него рождается первый ребёнок, дочь Соня. Но через два месяца она умирает. Помимо этого, Достоевские постоянно переезжали с места на место: из Дрездена в Женеву, потом в Милан, потом во Флоренцию.
А Достоевский всё пишет и пишет своего «Идиота».
И вот летит в печку или камин уже оконченная первая часть «Идиота». Он переписывает ее заново.
И вот тут-то и приходит ставшая уже хрестоматийной формулировка-задача: изобразить «положительно прекрасного человека».
Но легко задачу поставить – сложно воплотить.
«Романом я недоволен до отвращения. […] Теперь сделаю последнее усилие на 3-ю часть. Если поправлю роман – поправлюсь сам, если нет, то я погиб».
Даже после публикации Достоевский пишет: «В романе много написано наскоро, много растянуто и не удалось».
Может, Достоевскому не нравится его, романа, театральность?
Ведь это почти сцены. Одни диалоги. Авторский текст уходит только в ремарки: «закатила глаза», «закричал», «побледнели». Ну и описывает еще место действия и время, и дает подробные описания внешности героев.
«– Так это Настасья Филипповна? – промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет, – удивительно хороша! – прибавил он тотчас же с жаром. На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона: волосы, по-видимому, темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна…».
(Федор Достоевский, роман «Идиот»)
Любопытно, в этом смысле, еще и театральное время, в жизни так не бывает: на все события первой части – включая знакомство Мышкина с Рогожиным в поезде и бегство Настасьи Филипповны с тем же Рогожиным – укладываются в одни сутки.
Изменения (к сожалению, временные, не навсегда) с героями происходят тоже быстро.
Помните?
Когда Настасья Филипповна впервые появляется в романе, у Иволгиных, она сперва, чтоб позлить хозяев, разыгрывает перед ними падшую дорогостоящую женщину.
Но звучит голос Мышкина, и вот перед нами совсем другая Настасья Филипповна: она резко меняет тон и целует почтительно руку матери Гани, хотя только что над ней смеялась.
Любопытная деталь: ведь сперва, в журнальной публикации, роман был посвящен племяннице Достоевского Софье Ивановой. И именно в письме к ней, Достоевский прямо и точно называет всех прототипов Мышкина. Это Дон Кихот, Пиквик Диккенса и это Жан Вальжан из «Отверженных» Гюго.
Неслучайно там и пушкинский текст про рыцаря возникает.
Жил на свете рыцарь бедный, Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой.
Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему.
Путешествуя в Женеву, На дороге у креста Видел он Марию Деву, Матерь Господа Христа.
С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, И до гроба ни с одною Молвить слова не хотел.
С той поры стальной решетки Он с лица не подымал И себе на шею четки Вместо шарфа привязал.
Несть мольбы Отцу, ни Сыну, Ни Святому Духу ввек Не случилось паладину, Странный был он человек.
Проводил он целы ночи Перед ликом Пресвятой, Устремив к Ней скорбны очи, Тихо слезы лья рекой.
Полон верой и любовью, Верен набожной мечте, Ave, Mater Dei кровью Написал он на щите.
Между тем как паладины Ввстречу трепетным врагам По равнинам Палестины Мчались, именуя дам,
Lumen coelum, sancta Rosa! Восклицал в восторге он, И гнала его угроза Мусульман со всех сторон.
Возвратись в свой замок дальный, Жил он строго заключен, Все безмолвный, все печальный, Без причастья умер он;
Между тем как он кончался, Дух лукавый подоспел, Душу рыцаря сбирался Бес тащить уж в свой предел:
Он-де Богу не молился, Он не ведал-де поста, Не путем-де волочился Он за Матушкой Христа.
Но Пречистая сердечно Заступилась за него И впустила в царство вечно Паладина своего.
Палладин, рыцарь. Что-то есть во всем этом французское. Один из исследователей указывал, что значительным источником вдохновения для написания этого романа послужила французская романтическая литература.
Вспомним и мы. И про собор Парижской Богоматери, и про прекрасную Эсмеральду, и про чудовищного Квазимодо с его к этой девушке страстью.
Но романтическая литература не единственный источник. Для Достоевского важны и реалистические романа Бальзака.
Еще со школы Достоевский восхищается этим писателем.
Я этого в свое время не заметил, но один из исследователей Достоевского обратил внимание на то, что в описании дома Рогожина обнаруживается родство с фрагментом бальзаковского описания жилища папаши Гранде. Впрочем, тут могло сыграть роль и то, что в молодости Достоевский как раз переводил «Евгению Гранде» с французского.
Старое, мрачное, ветхое, а главное, холодное внутри здание в провинциальном городке Сомюр. Темные комнаты, скудная обстановка. И золото, спрятанное в тайниках.
Ну и еще один французский писатель возникает в романе. Причем не намеком. Он назван.
Мышикн находит в комнате Настасьи Филипповны «развёрнутую книгу из библиотеки для чтения, французский роман «Madame Bovary».
Вот это находка.
Всегда нарядней всех, всех розовей и выше, Зачем всплываешь ты со дна погибших лет, И память хищная передо мной колышет Прозрачный профиль твой за стеклами карет? Как спорили тогда – ты ангел или птица! Соломинкой тебя назвал поэт. Равно на всех сквозь черные ресницы Дарьяльских глаз струился нежный свет. О тень! Прости меня, но ясная погода, Флобер, бессонница и поздняя сирень Тебя – красавицу тринадцатого года – И твой безоблачный и равнодушный день Напомнили... А мне такого рода Воспоминанья не к лицу. О тень!
(Анна Ахматова)
...Однако критики ничего этого из французской литературы не заметили. «Идиот» их озадачил. Если сперва Николай Страхов пишет Достоевскому после прочтения первых глав: «”Идиот” интересует меня лично чуть ли не больше всего, что Вы писали», «я не нашёл в первой части “Идиота” никакого недостатка», – то потом отзывы становятся всё суше, хотя Страхов оговаривается, что все же ждет окончания романа.
Но в 1871 году он пишет уже вот что: «Всё, что Вы вложили в “Идиота”, пропало даром».
Даже не хочется себе представлять реакцию Достоевского.
Про эпиграмму сатирика Дмитрия Минаева мы уже говорили, с нее и начали.
...А ведь главному этому герою Достоевский отдал свой собственный недуг: эпилепсию.
Нельзя сказать, что этого не делал раньше. Такой же болезнью страдает и девушка Нелли в «Униженных и оскорблённых», и Мурин в «Хозяйке».
Более того. Достоевский отдает свою болезнь даже отвратительному Смердякову в «Братьях Карамазовых».
Но в случае с Мышкиным это приобретает другое, какое-то очистительное значение. Это принципиально важная составляющая образа. Ибо именно такие припадки делают Мышкина сверхчувствительным, не таким как все.
«…В эпилептическом состоянии его была одна степень почти пред самым припадком… когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его», «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!».
Об этом очень точно заметил Дмитрий Мережковский, который сказал, что болезнь Мышкина не от скудости, а от какого-то диониссийского избытка жизненной силы. Что это особая, «священная болезнь», делающая его почти сверхчеловеком.
Вспомним и мы. В той сцене, где Рогожин пытается убить Мышкина, князь не пытается спастись, а только кричит: «Не верю!»
И потом будто что-то разверзлось, внутренний свет непереносимой силы озаряет его существо. Может, это мгновение длится секунду, но он помнит начало своего вопля, который невозможно остановить, а потом сознание схлопывается, и наступает полный мрак.
Как тут не вспомнить уже третье значение термина «идиот» (первые два без труда всплывут у вас в памяти): а именно архаическое, которое никто теперь не применяет.
Идиот – это человек в Древней Греции, который живет частной жизнью и не принимает участия в спорах и собраниях общества.
И да, пусть Мышкин иногда и спорит с людьми, с обществом, пытается его по-доброму, смиренно учить, но все равно он как бы отделен от него. В двух значениях этого слова, в зависимости от ударения и буквы «ё». Отделен и отделён.
Всё, что он делает неуместно.
А иногда и просто эксцентрично.
Среди знакомых ни одна не бросит в пламя денег пачку, не пошатнется, впав в горячку, в дверях, бледнее полотна. В концертный холод или сквер, разогреваясь понемногу, не пронесет, и слава богу, шестизарядный револьвер.
Я так и думал бы, что бред все эти тени роковые, когда б не туфельки шальные, не этот, издали, привет. Разят дешевые духи, не хочет сдержанности мудрой, со щек стирает слезы с пудрой и любит жуткие стихи.
(Александр Кушнер, 1968)
Достоевский навсегда с нами. Кто там позвонил в домофон? Кто, минуя лифт, поднимается быстро по лестнице, шурша юбками? Кто это показался на лестничной площадке?