Был тут в Иркутске, показали мне музей декабристов. Сильное впечатление, но, в частности, экскурсовод говорит: Батеньков. Гавриил Степанович. А я совсем не могу вспомнить, кто это.
Муравьева-Апостола помню, князя Трубецкого тоже. Волконского помню.
А вот Гавриила Степановича Батенькова нет.
И тут же узнаю, что его «забыли» и в Петропавловской крепости. На целых 19 лет.
Завалился в щель. Памяти царских чиновников, моей памяти. Какая страшная судьба.
УЗНИК
Не знаю, сколько долгих лет Провел в гробу моей темницы... Был гордый дух вольнее птицы. Стремящей в небо свой полет. Вчера, в четверг. Мой ум померк, Я к горлу гвоздь приставил ржавый. Творец мольбы мои отверг - Вершись же смело, пир кровавый! Не довелось: Земная ось Качнулась с силою чрезмерной. Все затряслось, И выпал гвоздь Из длани слабой и неверной. Качаюсь в каменном мешке - Дитя в уютной колыбели... Смеюсь в неистовом весельи И плачу в горестной тоске. Час предрассветный. На исходе Угарной ночи кошемар. Нет, не погас душевный жар Во мне. несчастном сумасброде! Стихами пухнет голова, Я отыскал свой гвоздь любимый И на стене неумолимой Пишу заветные слова: «И слез и радости свидетель, Тяжелый камень на пути. Мой гроб и колыбель, прости: Я слышу скрып могильных петель». Но нет же, нет! К чему сей бред? Еще мне жить, дождаться воли! Десятки лет И сотни бед Мне суждены в земной юдоли... Небес лазурь Душевных бурь Тщета затмила в день весенний. Чела высокого не хмурь, Мой падший гений!.. Падший гений... Светлеет небо над Невой, Авроры луч зажегся алый, А где-то в камере глухой Томится узник одичалый.
(Гавриил Батеньков, 1826)
К восстанию декабристов Батеньков, а он был человеком принципа, имел самое прямое отношение. Когда случился провал мятежа, 28 декабря 1825 года Батеньков был арестован. 5 июля 1826 года лишен чинов и дворянства, приговорен к ссылке вечно в каторжную работу.
Однако потом Николай I приговор смягчил: вечная каторга была заменена двадцатилетней с последующим поселением. Через месяц по случаю коронации нового царя срок каторги был даже сокращен до 15 лет.
Но все это осталось только на бумаге.
25 июля 1826 года Батенькова отправляют в крепость Свартгольм, где он терпит годовое заключение в очень тяжелых условиях.
Но потом его почему-то опять возвращают в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где ему и суждено было отбыть эти бесконечные 19 лет.
Ты читаешь это, и у тебя сердце сжимается от ужаса и сострадания: забытый узник.
Только в1844 г. новый шеф жандармов А.Ф. Орлов «находит» его и подает ходатайство императору об освобождении Батенькова из крепости.
31 января 1846 г. Батенькова выпускают из заточения и отправляют в ссылку в Томск. Где он и прожил до амнистии 1856 г.
Но 19 лет. 19 лет. 19 лет в одиночной камере. Как там не сойти с ума?
...Единственно, кого он мог сперва видеть в своей одиночной норе, это дежурный офицер. Первые годы его вообще не выпускали из камеры. Потом разрешили прогуливаться в тюремном коридоре, но, «кроме солдат, не видел никого, ни с кем не общался и почти разучился разговаривать».
В «Русской Старине» за 1889 год упоминается исписанная Батеньковым в заключении 40-страничная тетрадь. Но тут же пометка: знакомство с её записями «приводит лишь к убеждению, что 20-летнее одиночное заключение сделало своё дело, и что стройный ход мозговой работы у несчастного узника иногда прерывался… да и не мудрено!» Из заключения обращался с крайне дерзкими и полуабсурдными письмами к Николаю I. Среди исследователей нет общей точки зрения на то, был ли Батеньков в заключении психически болен или симулировал сумасшествие.
Вот позднее, уже на свободе, из его стихотворений. Этакий антипамятник.
Non exegi monumentum
Себе я не воздвиг литого монумента, Который бы затмил великость пирамид; Неясный облик мой изустная легенда В народной памяти едва ли сохранит. Но весь я не умру: неведомый потомок В пыли минувшего разыщет стёртый след И скажет: «Жил поэт, чей голос был негромок, А всё дошёл до нас сквозь толщу многих лет». Узнают обо мне в России необъятной Лишь те безумцы, чей мне сродствен странный дух. Ни славой, ни молвой стоустой и превратной Не отзовётся вдруг прошелестевший слух. О чём сей слух? О том, что, в сумрачной Сибири Влача свой долгий век, я истину искал, Что был я одинок, но счастлив в этом мире И в дни душевных гроз стихи свои слагал. О Муза! Не гордись тяжёлым вдохновеньем Вошедшего в твой храм угрюмого жреца: Снискать не суждено его песнотвореньям Вечнозелёный лавр для твоего венца.
(Гавриил Батеньков, 1856)
Когда в 1856 г. объявляется об амнистии сибирских узников, Батеньков встречает эту новость без энтузиазма, но сразу же выезжает из Томска. Сперва Гавриил Степанович селится в Тульской губернии, а в 1857 г. в Калуге приобретает собственный дом. Здесь же он и умирает в 1863 году. Но до смерти много пишет. Как будто ему надо что-то выговорить, дописать, доделать.
Помните, в первом тут приведённом стихотворении, последняя строфа заканчивается словом «одичалый»? У Батенькова есть поздняя поэма с таким названием.
Зная всю историю его жизни, нельзя эти строчки читать без сжатого жалостью сердца, без законного, но абсолютно беспомощного сострадания.
О люди, знаете ль вы сами, Кто вас любил, кто презирал И для чего под небесами Один стоял, другой упал? Пора придет: Не лживый свет Блеснёт - всё будет обличенье… Нет! не напрасно дан завет, Дано святое наставленье, Что бог - любовь, и вам любить - Единый к благу путь указан… И тот, кто вас учил так жить, Сам был гоним, сам был наказан… Но чем то сердце будет здесь, Которое любить умело И с юных лет уже презрело Своекорыстие и спесь? Что будет око прозорливо, Которое земли покров Так обымало горделиво И беги мерило миров? Что будет череп головной, Разнообразных дум обитель?.. Земля смешается с землёй, Истлит всё время-истребитель! Но скоро ли? Как для меня Желателен конец дыханья! Тлен благотворного огня Сулит покой, конец страданья! Но, други, в этот самый час, Как кончу я мой путь печальный, Быть может, трепет погребальный Раздастся в сердце и у вас - Иль меж душами нет сношений И чувство чувства не поймёт? Ненужный вам для наслаждений Равно - живёт иль не живёт? Ужель, себя Одних любя, Во мне лишь средство веселиться Искали вы, и не скорбя, Могли навек со мной проститься? И крови глас Ужели вас Ко мне порой не призывает? И дружбы жар в «прости» погас - И стону хохот отвечает?
Пусть так. Забытый и гонимый, Я сохраню в груди своей Любви запас неистощимый Для жизни новой, после сей! Вкушайте, сильные, покой, Готовьте новые мученья: Вы не удушите тюрьмой Надежды сладкой воскресенья! Бессмертие! В тебе одном Одна несчастному отрада: Покой - в забвеньи гробовом, Во уповании - награда. Здесь всё, как сон, пройдёт. Пождём - Призывный голос навевает. Мы терпим, бремя мук несём, Жизнь тихо теплится… и тает…