Был такой поэт, прозаик и художник Александр Морев.
Родился в 1934, погиб в 1979.
Это он написал:
Человек – не грязный рубль разменных монет. Человек – не мешок морщин и сомнений. Человек – это ярь, это солнечный свет…
Многие стихи его были утеряны, но часть, сохранившаяся по архивам друзей (сохраняйте свои архивы), в 1977 году удалось собрать.
И сразу стихи разлетелись по городу во множестве копий.
В деревне я. Со мной моя любовь. Мы ходим в лес и на ночь моем ноги, смываем пыль проселочной дороги, пыльцу цветов нескошенных лугов. Роскошествуем. Утром – молоко, крик пастуха, а в полночь – сон, и снится, что, кажется, живется нам легко, и я – то царь Гвидон, и даже Соломон, а ты – ветхозаветная царица. Блаженствуем – и только иногда, когда скрипя крыльцом ты с солнца входишь в сени, – мне кажется, что больше никогда меня не посетит мой ясный тихий гений.
Жил Александр Морев на Васильевском острове, мальчиком там встретил войну, мальчиком пережил блокаду. Двенадцать родственников умерло у него в то страшное время, а на его глазах – самые главные: мать, бабушка, младший брат.
Трое
Не так это было, как думают люди. Ей ключ оставляли, а мы приходили... Я вижу булыжников серые груди, И стены парадной, покрытые пылью. Нам дверь открывала старуха. Блестели Глаза – не глаза – две старых монеты. Вела коридором... Дверей конверты, Пряча чужое, молчали, чернели, Пряча исподнее, пряча исконное, Деньги, любовь, матерщину, буфеты...
Входили мы двое в дверь незнакомую, В дверь, словно в ночь, в неизвестность рисковую... Рука нащупывала выключатель. Сухой и пустой, как орех, щелчок И левый угол взрывался кроватью, И в левом углу над кроватью бог. Черный, как ночь, и непонятный, как шорох, Засиженный днями и мухами бог. Он видел там двух – двух счастливых, Которых, мертвецки распятый, не видеть не мог. Он слышал там шёпот, где слово каждое Было грехом и за грех прощеньем. И знаю, он там захотел вот так же Нести этот крест – губ и рук скрещенье, Взять в губы глаза ее, мочку уха, И сердце с сердцем спаять до рассвета, И также к дверям прижимала б старуха Белый глаз – щупалец с блеском монеты.
Я плакал. Небритой щекой, как рогожей, Я тер ее щеки, и тер ее груди, Я плакал... Ты знаешь, ты видел, боже... Не так это было, как думают люди.
Наверное, это стихотворение не об этом – не о гибели близких, но оно о смерти. Как знать, может, там закодирован и тот страшный ленинградский опыт, который он пережил мальчишкой.
...Потом воспитывался теткой – отец, вернувшийся с фронта, завел другую семью. Поступил в художественную школу.
Один из его сверстников вспоминал: «Среди нас, послевоенных, блокадных ребят класса, он был, пожалуй, наиболее талантливым человеком. Стремительно талантливым. И нисколечко не придающим никакого значения этому своему таланту...».
Но дальнейшая его судьба как художника складывалась несчастливо: в 1953 году был исключен училища «по состоянию здоровья», но как говорят, за увлечение «формализмом».
Потом работал иллюстратором. Подрабатывал иногда сторожем.
И что-то уже точило его. Изнутри. А потом грянуло.
11 октября 1967 года, видимо, в приступе отчаяния, во дворе дома он сжигает весь архив своих стихов. Это счастье, что потом какую-то их часть, как уже было сказано, ту часть, которая сохранилась в копиях у друзей и почитателей, смогла разыскать одна из его поклонниц. Как нам известно, сам Александр Морев потом, в 1977, из найденного и собранного составил машинописный сборник. «Листы с пепелища».
Но в конце 60-х даже печатал прозу.
С прозой потом будет связана трагическая история.
Долгое время Александр Морев работал над романом «Костёр и звёзды»,который (внимание) в одной из первоначальных редакций назывался «Мастер диалога», а в другой – «Сними обувь свою».
Вот однажды автор обувь свою и снял. Решив передать экземпляр законченного и переплетённого в мешковину романа в Смольный (там тогда помещался обком КПСС), 26 января 1977 у входа в здание Морев на самом деле снимает обувь и с ботинками и романом в руках пытается подняться по лестнице. Разумеется, его задержали.
Александр Морев был отправлен в психушку. Кажется, после «лечения» там у него и начались депрессивные состояния. Хотя справедливости ради, фортель со снятыми ботинками свидетельствует о другой стадии этого заболевания – маниакальной. Значит, и депрессивные периоды до больницы тоже были.
***
Когда поезд останавливается на минуту, Останавливается на полустанке, заросшем цветами, Вам кажется полустанок тем уголком земли, Где вы остались бы навсегда. Но жизнь вы проводите в городе, В душном городе, В каменном городе, Где много бань, больных и аптек, Где много библиотек. И много женщин С ногами, красивыми, как на витринах, И жизнь для вас – за стеной Играющий сосед – скрипач, Квартирный коридор, где воду спускает жена скрипача, Жизнь – это десять минут до работы, И на плечах непромокаемый плащ. Жизнь – это ящик для свежих газет И ящик для мятых газет, Это робкое «да», потонувшее в категорическом н е т! Это дрова, а не лес, это сено – но не трава, Это окно, за которым кто-то платит за свет. Это утра и вечера, холодные, как закуски, Но главное – это ноги женщин, Красивые, как на витринах. Но когда вас гонят, чтоб убивать подобных себе и бесподобных, Вы, равнодушные, в серых клубах дыма, Вы видите дорогу, серую, как шинели, Вы видите шинели, серые, как панель в пыли, И вы стреляете в шинели, как в мишени. Вы еще помните, что где-то есть вино, Чистое белье, радость и жалость, И вы идете чужими дорогами, Любя вино, улыбки, тепло и жалость, Любя хлеб, синее небо и женщин, Да, главное, женщин с красивыми ногами, как на витринах.
Но перед тем, как поезд остановился, еще есть жизнь, еще только теплится болезнь, еще не сожжены стихи, еще есть надежда и жизнь.
...Его страшная смерть (с высоты под землю) 8 июля 1979 года поразила весь литературный Ленинград, было написано много стихов в его память. Поэт Глеб Горбовский пишет о смерти Морева: «Смерть его загадочна дважды – как любая смерть, тем более внезапная, неожиданная, и как смерть, у которой не нашлось свидетелей».
Вот еще одно его стихотворение, но какое оно, несмотря на судьбу автора, жизнеобещающее.
Люди, дождитесь утра, дождитесь пришествия утра, оно уже за пригородом идёт по рельсам к городу.
Я заклинаю: дождитесь утра!
Я иду, я курю, ну а там, – где-то там, за домами, в комнате я ещё обнимаю тебя, прижимаю к щеке твои волосы, придвигаю к тебе твои туфельки, даже завтрак неслышно в газету заворачивается сам, придвигаясь к краю стола. Заклинаю: меня не забудь! Этот воздух и шорох листьев – я! Это солнце, к шторам приникшее – я! Эта слава, в шторме погибшая – я! Это слово, в штольне затихшее – я!
Неужели я жив? Подожди! Дай осмыслить потерю и встречу. Что ж, что нет меня там, позади, впереди, что ж, что нет тебя в твоей комнате. Не уйди от меня, не уйди!
Жизнь до боли в глазах – в твоей памяти я! Ведь до боли в висках незапамятен я! Дом кричит, и трамвай, и углами – стол: – Задержите его! Стекла в окнах звенят, в коридоре шаги мои держит пол, я иду – я ещё не успел, не ушёл. Но не ждите меня, не зовите меня...
Моя молодость – в страшном свержении лет, в дивном страстном молчанье холстов на стене, в непрописанных истинах сигарет, и в согбенной рембрандтовской спине. Я стар до предела, и полк мой разбит. Я иду – моей палкой дорога стучит. О, такси! Нет, не надо такси! А свеча всё горит, всё горит и горит... Но светает – свечу погаси.
Прощайте, дюны, дом, дубы и долы, долги, прощайте, выдумки и думы. О, как в неведенье я жил среди вас долго! Вернитесь, дамы, в пушкинские залы, вернитесь, дымы, в пушечные жерла. Прощай, мой век, неистовый и бурный, наполненный, как в воскресенье урны! Прощайте, книги – исповеди века, где люди есть, но нету человека!
Прости, любимая, отмеченная мною. Я - противостояние аншлагов! Прощай, неведомая ложь амвонов! Прощай, заведомая правда флагов! Прощай, зелёный свет реклам неонных: «Храните деньги...» О, с какою болью звенят медяшки у меня в кармане! Земля, как много всё же ты дала мне! Прощай, дощечка: «Не ходите по газонам!» Я ухожу в неведомые дали. Леса, я снова задыхаюсь от озона, поля, я снова полонён и полон вами. Я снова с вами, снова я отшельник, нет тени за спиной – я снова дома. Иду – и расступается мой ельник, туда, где всё мне до брусничинки знакомо, иду, освеченный осенним солнцем, иду, беспаспортный и беспартийный, иду, свободный снова, чистый снова, иду – и расступается осинник. О, погружаюсь в море хвои, листьев, багульником и вереском ведомый. О, не пугайтесь меня, волки, лисы, я вам не враг – я брат ваш, все мы дома. О, обрамляйте лик мой жёлтым, листья, как нимбом, золотом. И с верою в поверья лижите мои руки, волки, лисы. Я вам не враг – я брат ваш заповедный. Я – те же травы в человеческом обличье. Я – радугою с неба в землю врезан. Примите ж меня в вотчину, примите! Иду и расступается березник...
Хочу быть там, у самого истока, с корнями слиться, в ветви воплотиться, хочу бежать цветами вдоль дороги, на синем белым облаком клубиться! Хочу бессмертия, растёртый в прахе, свою ненужность, мизерность измерив, чтоб шёл во мне огромный звонкий пахарь, и песни пел, и свои зерна веял!
Как солнце возвращается к востоку, всё в мире возвращается к восторгу! Как реки возвращаются к истоку - всё в мире возвращается к восторгу! Как вдовы возвращаются от стона вновь к сладкой, всё врачующей истоме, так блудный сын опять уйдёт из дома, так пьяница опять вернётся к водке. Всё в мире возвращается к восторгу!
Поэтому и вспоминает его живого, странного, с каким-то вывертом, но живого.
«Саша Морев мог позвонить вам по телефону и пригласить на беседу с угощением. И вот вы, поспешно принимаете приглашение, входите в его узкую девятиметровую “кишечку”. Хозяин достает с полки тазик. В тазике – вино. И вы ничему не удивляетесь, потому что знаете: это не пижонство, это… нужда. Хозяин успел обернуться – сдать бутылки из-под вина и купить на вырученные копейки хлеба, и двести граммов “собачьего студня” – на закусь».
Зачем в тазике-то? – хочется спросить нам. Но мы не будем. У каждого свои чудачества.
У Александра Морева в уже процитированном ранее особенно запоминается это:
Заклинаю, меня не забудь! Этот воздух и шорох листьев – я! Это солнце, к шторам приникшее, – я. Эта слава, в шторме погибшая, – я! Это слово, в штольне затихшее, – я!
Поэты иногда умеют предсказывать свою судьбу.
И тем не менее. Всё в жизни возвращается к восторгу. Будем жить.
...Недавно тут рассказали про чудеса.
Когда ты что-то видел, точно видел, это не сон был, не болезнь, не видение, но доказать ты это не можешь.
Одна женщина о чем-то подобном мне написала:
«Вот интересно, что люди, с которыми никогда ничего не случалось странного, убеждены, что подобные истории выдуманы. Те же, кому довелось столкнуться с подобными выносящими мозг вещами, знают, что это может и не быть выдумкой. Я однажды в нашем городе пошла в канцтовары. За акварельной бумагой. Это второй квартал от нашего центрального рынка. Там всегда было два магазина по разные стороны дороги, друг напротив друга.
И я иду целенаправленно, как обычно, сначала в один, за ярославской акварелью, а потом, через дорогу, в другой, за бумагой. Я так делала тыщу раз, и дорогу нашла бы с закрытыми глазами.
И вот, не доходя до первого магазина, я вдруг вижу полуподвальный новый магазин, тоже с канцтоварами. Никогда раньше я его не видела. Я спускаюсь по ступенькам вниз (их было штук шесть-семь) и захожу в этот магазин.
Он очень странный. Длинный и низкий, как ангар.
Я начинаю рассматривать товары и испытываю шок. Ибо там товары для акварелистов мирового уровня. Я взяла в руки упаковку бумаги формата А-2, хлопок-600.
Она стоила 1600 рублей. Спросила у продавщицы на кассе, почему так дорого?
Она удивленно посмотрела на меня и сказала, что для бумаги этого уровня это дешево. Там были немыслимые товары, а у меня не было лишних денег. Мне хватило только на кисточку толстенькую, которая тоже для её ширины была недорогой. Оплатила на кассе и взяла чек.
Я поднялась по ступенькам наверх, с целью прийти сюда попозже с деньгами.
Когда через неделю я специально пошла в этот магазин, то я не нашла его.
Я спрашивала в соседней аптеке, в канцтоварах, поднялась на второй этаж в стоматологию, которая там всегда находилась.
Никто не знал о таком магазине. Более того, на том квартале, и вообще, в том районе нет полуподвальных магазинов, так как высоко подпочвенные воды. В том районе вообще даже подвалов нет у людей из-за этого.
Я достала чек из кошелька. Обычно я их выбрасываю, но тут не успела. Чек был полностью выцветший. Белый. Но он был.
А кисточка развалилась почти сразу. Хотя акварельные кисти практически вечные бывают.
Я потом обошла и следующий квартал, и еще один, и слева, и справа, и не могла понять, как такое может быть.
Потом постаралась выкинуть из головы.
Но всё равно, хотя прошло уже несколько лет, я каждый раз прохожу мимо того места (я же помню, где это было), и каждый раз смотрю, не появился ли этот магазин снова».
...Возможно, что кто-то не верил в смерть Александра Морева. Из тех, его знакомых. И тоже иногда оглядывался в ленинградской толпе: не он ли там мелькнул, на быстром повороте?