Недавно увидел фотографию Марины Цветаевой, которую до этого ни разу не видел.
Снято в Феодосии, в 1914 году. Мы видим двух женщин, Цветаева стоит чуть дальше, у нее на плече кот.
Может быть, это тот самый Кусака?
Он жил в доме Цветаевых в Борисоглебском.
Помните тот знаменитый теперь стих, который попал в 80-х годах прошлого столетия в фильм Рязанова «Жестокий романс»?
Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? – Чья победа? –
Кто побежден?
Все передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?
Кто был охотник? – Кто – добыча?
Все дьявольски-наоборот!
Что понял, длительно мурлыча,
Сибирский кот?
В том поединке своеволий
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце – Ваше ли, мое ли
Летело вскачь?
И все-таки – что ж это было?
Чего так хочется и жаль?
Так и не знаю: победила ль?
Побеждена ль?
(1914 год)
А есть и совсем почти детское стихотворение, тоже, по-видимому, посвященное Кусаке.
Собаки спущены с цепи
И бродят злые силы.
Спи, милый маленький мой, спи,
Котенок милый!
Свернись в оранжевый клубок
Мурлыкающим телом,
Спи, мой кошачий голубок,
Мой рыжий с белым!
Ты пахнешь шерстью и зимой,
Ты – вся моя утеха,
Переливающийся мой
Комочек меха.
Я к мордочке прильнула вплоть.
О, бачки золотые! –
Да сохранит тебя Господь
И все святые!
(19 марта 1914 год)
Есть недовольная запись в дневнике писательницы Рашели Хин-Гольдовской:
«Несколько дней тому назад, никого не предупредив, в два часа ночи – Лиля водворила во флигеле прибывших из Коктебеля Марину, Сережу, их няньку с ребенком и кошку».
Зато в воспоминаниях Анастасии Ивановны Цветаевой всё светится любовью:
«– Мама, Кусака! – кричала, вырываясь от няни, Аля, отбиваясь от няниных рук, ей не давая, переваливая в руки матери дымчатого серого кота.
– Ася, это не кот, это чудо какое-то... Он все понимает.
Марина целовала в голову Кусаку, выгибавшего шею, как лебедь».
(Цветаева А.И. «Воспоминания»)
Так странно... У Цветаевой он в стихотворении рыжий с белым, а в воспоминаниях сестры дымчато-серый.
Но забудем сейчас об этом конкретном коте. Поговорим о кошках вообще.
Считается, что впервые кошка была одомашнена в Древнем Египте.
Но на самом деле наше соседство с этими мурлыкающими и царапающими существами куда древнее.
Вообще, учёные полагают, что предками домашних кошек были африканские степные кошки. И, в сущности, наш домашний Барсик является подвидом этой самой степной кошки.
«Кот сказал: – Я не друг; я не слуга. Я кот; разгуливаю один, где мне нравится, и хочу войти в вашу пещеру.
Женщина его спросила:
– Так почему же ты не пришел сюда с первым другом в первый вечер?
Кот сильно рассердился и сказал:
– Не наговорила ли на меня дикая собака?
Женщина опять засмеялась и ответила:
– Ты, кот, гуляешь один, где тебе вздумается, и все места для тебя одинаковы. Ты не наш друг и не слуга, и сам сказал мне это. Так уходи и гуляй, где тебе вздумается, по тем местам, которые для тебя одинаковы.
Кот притворился опечаленным и проговорил:
– Неужели я никогда не посмею приходить в пещеру? Неужели я никогда не буду сидеть подле теплого костра? Неужели я никогда не буду пить теплое белое молоко? Ты очень умна и очень красива; тебе не следует быть жестокой даже к коту.
Женщина сказала:
– Я знала, что я умна; но не слышала, что я красива. Давай же согласимся, если я хоть раз похвалю тебя, ты можешь приходить в пещеру.
– А что будет, если ты два раза похвалишь меня? – спросил кот.
– Этого никогда не случится, – ответила женщина. – Но, если я два раза похвалю тебя, тебе будет позволено сидеть подле огня в пещере.
– А если ты похвалишь меня в третий раз? – спросил кот.
– Ни за что, – ответила женщина, – но, если бы так случилось, тебе было бы позволено, кроме всего прочего, пить теплое молоко по три раза в день; и так было бы всегда, всегда и всегда.
Кот изогнул свою спину дугой и сказал:
– Пусть же завеса в отверстии пещеры, огонь в ее глубине и котелки с молоком, которые стоят около огня, запомнят, что сказала жена моего врага».
(Редьярд Киплинг, «Кошка, которая гуляла сама по себе»)
Считается, что самой вероятной родиной домашних кошек является Ближний Восток. В 8-м тысячелетии до н. э. на Кипре даже было сделано захоронение древнего кота. Но прибыл он туда, скорей всего, морем – с тех территорий, где теперь расположились Ливан, Сирия и Израиль. Скорей всего, оттуда кошки и попали в Древний Египет.
И вот тут-то культ кошек и расцвел. Где-то примерно 3600 лет назад.
Но и Древний Израиль не отставал: в поселении возрастом около 9 тысяч лет современными учеными при раскопках были найдены кошачьи зубы.
Где-то читал, что есть версия, что дикие кошки одомашнили сами себя. Люди стали заниматься сельским хозяйством, а степные кошки, которые, как известно, охотятся на мышей, отметили, что мышей стало особенно много во все множащихся человеческих поселениях. И кто-то первый, осторожно ступая, начал свою экспансию в жизнь человека.
«Человек снял с себя свои кожаные сапоги, взял маленький каменный топор (три вещи), принес полено и секиру (всего пять вещей), разложил их все в ряд и сказал:
– Теперь, кот, договорись со мной. Если ты не станешь ловить мышей в пещере всегда, всегда и всегда, я буду швырять в тебя одну из этих вещей; так будут поступать и все остальные люди после меня.
– Ага, – сказала женщина, – кот очень умен, а мой муж все-таки умнее его.
Кот сосчитал пять вещей, лежавших рядом; жестки и неприятны показались они ему. Сосчитав их, он сказал:
– Я всегда, всегда и всегда буду ловить мышей, когда зайду в пещеру; а все-таки я кот, буду гулять, где мне нравится, и все места для меня одинаковы.
– Только берегись меня, когда я буду поблизости, – заметил человек. – Если бы ты не сказал последних слов, я помирился бы с тобой. Теперь же при каждой нашей встрече я стану бросать в тебя свои сапоги и топорик. Точно таким же образом будут поступать и другие люди после меня.
Человек замолчал; вперед выступила собака и сказала:
– Погоди минуту. Кот, ты не заключил договора ни со мной, ни с другими порядочными собаками, которые будут после меня. – Она оскалила зубы и прибавила: – Если при мне ты не будешь ласков с ребеночком, всегда, всегда и всегда, я стану гоняться за тобой, пока не схвачу тебя; схватив же, примусь кусать. И то же будут делать все порядочные собаки после меня.
– Ага, – сказала слушавшая женщина, – кот очень умен, но собака умнее его.
Кот сосчитал зубы собаки (какими острыми показались они ему!). Сосчитав же их, он сказал:
– Я буду всегда добр к малютке, если только он не станет слишком сильно дергать меня за хвост; да, я буду ласков с ним всегда, всегда и всегда. А все-таки я кот, могу гулять один, где мне вздумается, и все места для меня одинаковы».
(Редьярд Киплинг, «Кошка, которая гуляла сама по себе»)
Но вообще удивительно, что мы так привязались к кошкам. Они же должны нам напоминать своих опасных для нас родственников: тигров и леопардов.
У нас это должно быть в крови. Именно за нашими предками, человекообразными обезьянами, тигры и леопарды охотились с особым удовольствием. В нас этот страх перед большими кошачьими чуть ли не врожденный. Но, может, поэтому мы так их, кошек, и полюбили? Как тигров и леопардов, которых мы, если не победили, то приручили и одомашнили.
Кошка
Кошка в крапиве за домом жила.
Дом обветшалый молчал, как могила.
Кошка в него по ночам приходила
И замирала напротив стола.
Стол обращен к образам – позабыли,
Стол как стоял, так остался. В углу
Каплями воск затвердел на полу –
Это горевшие свечи оплыли.
Помнишь? Лежит старичок-холостяк:
Кротко закрыты ресницы – и кротко
В черненький галстук воткнулась бородка.
Свечи пылают, дрожит нависающий мрак…
Темен теперь этот дом по ночам.
Кошка приходит и светит глазами.
Угол мерцает во тьме образами.
Ветер шумит по печам.
(Иван Бунин, 1907 год)
Поэтому мы, как загипнотизированные, и следим за домашним питомцем. Он не обещал нам любить нас, но если любит, то сердце наше тает. И плывут по нашим венам гормоны счастья.
Кошка и день лета
Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг…
На днях он умер… разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.
(Елена Шварц, 1990 год)
...Так однажды такая кошка поселилась и у меня. Но как призрак. Однажды я услышал ее одинокое «мяу» в ночи. Но у меня нет кошки. И у соседей ее нет.
Однако звук был. «Мяу».
Кошка явно пряталась где-то у меня в квартире. Я обследовал всю комнату, кухню и коридор.
Но призрак кошки не появлялся, а только иногда мяукал. Раз в полчаса.
И только потом я догадался. Я очень давно как мп4-плеер купил себе, старую модель: в ней именно удобно слушать музыку. Там можно делать папки: классика, русская попса, русский рок. И зарядку держит долго, не то, что наши айфоны.
Но время прошло, и я больше не слушаю музыку, когда хожу. Да я не хожу уже почти свои километры (сердце).
Убрал все «Нокиа» в нижнее отделение книжного шкафа, ну они там и разряжаются потихоньку.
А когда заряд уже на минимуме, «Нокиа» начинает мяукать. Такой одиночный печальный звук издает. Даже не «мяу», а «яу».
Вот так и появился в моем доме призрак то ли кошки, то ли кота. (Как и в рассказе Киплинга. Названо же «Кошка, которая ходила сама по себе», а в самом тексте это кот.)
«Человек кинул в кота оба свои сапога и каменный топорик (три вещи); кот выскочил из пещеры, и собака загнала его на дерево. С тех пор, моя любимая, три человека из пяти кидают в кота все, что попадется им под руку, и все собаки загоняют котов на деревья. Кот держит свое слово. Он ловит мышей и ласково обращается с детьми, пока дети не принимаются слишком сильно дергать его за хвост. Исполнив же свои обязанности в доме, в свободное время, особенно ночью, при луне, кот снова делается прежним диким котом, разгуливает один, где ему вздумается, и все места кажутся ему одинаковыми. В такое время он уходит в сырой дикий лес, карабкается на дикие деревья или бегает по мокрым крышам, помахивает своим диким хвостом и, одинокий и дикий, бродит, где ему вздумается».
Вот и мой призрачный кот бродит, где ему вздумается: забрался в книжный шкаф и оттуда иногда мяукает.
...Кстати, был такой известный ученый – Юрий Кнорозов. Ему еще шапку Анна Ахматова подарила (он дружил с ее сыном Львом Гумилевым).
Юрий Кнорозов расшифровал впоследствии язык племени майя.
Он говорил про себя: «Я – кабинетный ученый. Чтобы работать с текстами, нет необходимости скакать по пирамидам». И именно в кабинете этот древнейший язык и расшифровал.
Мы пришли сюда,
В глубину леса, где
Никто не увидит,
Что мы пришли сделать.
Страшно и чудно представить, но перед нами именно перевод одного из стихотворений племени майя.
Но я бы никогда его в этой теме не вспомнил, если бы к кошкам Юрий Кнорозов не имел самое непосредственное отношение.
В Мексике даже стоит памятник ему, где он изображен держащим на руках кошку.
Говорят, именно кошка ему язык древних майя расшифровать и помогла.
...Был он человеком необщительным. Его интересовала только наука.
Друзья вспоминали: его комната напоминала пенал и была вся забита книгами.
Прекрасная луна
Поднялась над лесом
И движется, блистая,
Посреди неба.
Там она остается,
Озаряя лучами
И равнину, и лес.
Нежный веет ветерок,
И все кругом благоухает.
(Хоровая песня племени майя)
Но помимо науки, помимо расшифровки языка майя Кнорозовым владела еще одна страсть: кошки. Он очень любил этих зверьков. Знал всех кошек знакомых поименно, всегда справлялся у хозяев о здоровье питомцев.
На самой известной фотографии (там он очень похож на голливудского злодея, какого-нибудь Доктора Зло) Кнорозов остановлен для вечности с любимой сиамской кошкой Аспидом (домашнее имя – Ася, смотрите опять тут, как у Киплинга смешение родов).
Кнорозов называл Асю своим соавтором, потому что именно благодаря наблюдению за тем, как Ася учит своего котенка ловить мышей, он вдруг понял, как ему надо работать над расшифровкой древнего языка дальше.
Мы люди простые, не ученые, поэтому вряд ли мы поймем тут гения.
Но если верить исследователям его жизни и научной деятельности, то ключ к расшифровке документов кошка дала примером своей кошачьей коммуникации.
Сейчас цитата: «С точки зрения ученого, коммуникация (как устное, так и письменное общение) построена на сигналах – "посылах" и сигналах – "получения посылов"».
И вот как-то это всё и дало Кнорозову ключ.
Он даже хотел указать ее в качестве своего соавтора. Но, как мы понимаем, этого никто не разрешил. В общем, Ася в соавторы не попала, и Кнорозова это очень рассердило.
Мурка, не ходи, там сыч
На подушке вышит,
Мурка серый, не мурлычь,
Дедушка услышит.
Няня, не горит свеча,
И скребутся мыши.
Я боюсь того сыча,
Для чего он вышит?
(Анна Ахматова, 1911 год)
...Вот наступает ночь, хозяева ложатся спать, а в домашнем котике просыпается тигр.
Тигры же ведут преимущественно сумеречный образ жизни. Он, конечно, может охотиться и днем, как и наша обычная кошка, но больше всего любит это делать после заката солнца и в первой половине ночи. Ну потом и на рассвете.
Только кошка – существо, уже избалованное человеком, поэтому и ведет себя по-человечески: часто просто бесится.
Поэтому ветеринары и советуют, чтобы кошка не была голодной ночью, давать ей корм незадолго до сна. После еды ей захочется одного – только спать. И древний тигр будет временно побежден.
Кстати, в заключение о тиграх.
Удивительно же: человек всегда себя окружал зверями. Ладно, сельскохозяйственными: коровами, овцами, лошадьми. Это всё для пользы, для труда, для еды.
Летний вечер
Вечерний день томителен и ласков.
Стада коров, качающих бока,
В сопровожденье маленьких подпасков
По берегам идут издалека.
Река, переливаясь под обрывом,
Все так же привлекательна на вид,
И небо в сочетании счастливом,
Обняв ее, ликует и горит.
Из облаков изваянные розы
Свиваются, волнуются и вдруг,
Меняя очертания и позы,
Уносятся на запад и на юг.
И влага, зацелованная ими,
Как девушка в вечернем полусне,
Едва колеблет волнами своими,
Еще не упоенными вполне.
Она еще как будто негодует
И слабо отстраняется, но ей
Уже сквозь сон предчувствие рисует
Восторг и пламя августовских дней.
(Николай Заблоцкий, 1957 год)
Но ведь человек и дикими зверями себя постоянно окружает. Те же зверинцы или цирки.
Консул добр: на арене кровавой
Третий день не кончаются игры,
И совсем обезумели тигры,
Дышут древнею злобой удавы.
А слоны, а медведи! Такими
Опьянелыми кровью бойцами,
Туром, бьющим повсюду рогами,
Любовались едва ли и в Риме.
И тогда лишь был отдан им пленный,
Весь израненный, вождь аламанов,
Заклинатель ветров и туманов
И убийца с глазами гиены.
Как хотели мы этого часа!
Ждали битвы, мы знали – он смелый.
Бейте, звери, горячее тело,
Рвите, звери, кровавое мясо!
Но, прижавшись к перилам дубовым,
Вдруг завыл он, спокойный и хмурый,
И согласным ответили ревом
И медведи, и волки, и туры.
Распластались покорно удавы,
И упали слоны на колени,
Ожидая его повелений,
Поднимали свой хобот кровавый.
Консул, консул и вечные боги,
Мы такого еще не видали!
Ведь голодные тигры лизали
Колдуну запыленные ноги.
(Николай Гумилев)
Вот откуда эта страсть у человека всё вокруг заселить зверями? Даже смысла в этом практического иногда нет. Но все равно.
И это желание про них писать: пусть не про тех, страшных, мохнатых, зубастых и опасных. Но и про этих – маленьких, юрких, смешных, домашних. Даже если мы знаем: их век не так уж и долог. И, возможно, мы переживем их.
Ах, как много на свете кошек,
Нам с тобой их не счесть никогда.
Сердцу снится душистый горошек,
И звенит голубая звезда.
Наяву ли, в бреду иль спросонок,
Только помню с далекого дня –
На лежанке мурлыкал котенок,
Безразлично смотря на меня.
Я еще тогда был ребенок,
Но под бабкину песню вскок
Он бросался, как юный тигренок,
На оброненный ею клубок.
Все прошло. Потерял я бабку,
А еще через несколько лет
Из кота того сделали шапку,
А ее износил наш дед.
(Сергей Есенин, 1925 год)
Сергей Есенин заканчивает стихотворение жестоким образом, но мы вольны закончить всё иначе. Нежным мур-мур-мур, кошачьим воркованием.
Марина Цветаева, стихотворение, посвященное Волошину:
Они приходят к нам, когда
У нас в глазах не видно боли.
Но боль пришла – их нету боле:
В кошачьем сердце нет стыда!
Смешно, не правда ли, поэт,
Их обучать домашней роли.
Они бегут от рабской доли:
В кошачьем сердце рабства нет!
Как ни мани, как ни зови,
Как ни балуй в уютной холе,
Единый миг – они на воле:
В кошачьем сердце нет любви!
(1911 год)
Нам только кажется, что в их сердце нет любви. Еще как ее много там, любви этой. Просто кошки не собираются нам это так очевидно показывать.
Снято в Феодосии, в 1914 году. Мы видим двух женщин, Цветаева стоит чуть дальше, у нее на плече кот.
Может быть, это тот самый Кусака?
Он жил в доме Цветаевых в Борисоглебском.
Помните тот знаменитый теперь стих, который попал в 80-х годах прошлого столетия в фильм Рязанова «Жестокий романс»?
Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? – Чья победа? –
Кто побежден?
Все передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?
Кто был охотник? – Кто – добыча?
Все дьявольски-наоборот!
Что понял, длительно мурлыча,
Сибирский кот?
В том поединке своеволий
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце – Ваше ли, мое ли
Летело вскачь?
И все-таки – что ж это было?
Чего так хочется и жаль?
Так и не знаю: победила ль?
Побеждена ль?
(1914 год)
А есть и совсем почти детское стихотворение, тоже, по-видимому, посвященное Кусаке.
Собаки спущены с цепи
И бродят злые силы.
Спи, милый маленький мой, спи,
Котенок милый!
Свернись в оранжевый клубок
Мурлыкающим телом,
Спи, мой кошачий голубок,
Мой рыжий с белым!
Ты пахнешь шерстью и зимой,
Ты – вся моя утеха,
Переливающийся мой
Комочек меха.
Я к мордочке прильнула вплоть.
О, бачки золотые! –
Да сохранит тебя Господь
И все святые!
(19 марта 1914 год)
Есть недовольная запись в дневнике писательницы Рашели Хин-Гольдовской:
«Несколько дней тому назад, никого не предупредив, в два часа ночи – Лиля водворила во флигеле прибывших из Коктебеля Марину, Сережу, их няньку с ребенком и кошку».
Зато в воспоминаниях Анастасии Ивановны Цветаевой всё светится любовью:
«– Мама, Кусака! – кричала, вырываясь от няни, Аля, отбиваясь от няниных рук, ей не давая, переваливая в руки матери дымчатого серого кота.
– Ася, это не кот, это чудо какое-то... Он все понимает.
Марина целовала в голову Кусаку, выгибавшего шею, как лебедь».
(Цветаева А.И. «Воспоминания»)
Так странно... У Цветаевой он в стихотворении рыжий с белым, а в воспоминаниях сестры дымчато-серый.
Но забудем сейчас об этом конкретном коте. Поговорим о кошках вообще.
Считается, что впервые кошка была одомашнена в Древнем Египте.
Но на самом деле наше соседство с этими мурлыкающими и царапающими существами куда древнее.
Вообще, учёные полагают, что предками домашних кошек были африканские степные кошки. И, в сущности, наш домашний Барсик является подвидом этой самой степной кошки.
«Кот сказал: – Я не друг; я не слуга. Я кот; разгуливаю один, где мне нравится, и хочу войти в вашу пещеру.
Женщина его спросила:
– Так почему же ты не пришел сюда с первым другом в первый вечер?
Кот сильно рассердился и сказал:
– Не наговорила ли на меня дикая собака?
Женщина опять засмеялась и ответила:
– Ты, кот, гуляешь один, где тебе вздумается, и все места для тебя одинаковы. Ты не наш друг и не слуга, и сам сказал мне это. Так уходи и гуляй, где тебе вздумается, по тем местам, которые для тебя одинаковы.
Кот притворился опечаленным и проговорил:
– Неужели я никогда не посмею приходить в пещеру? Неужели я никогда не буду сидеть подле теплого костра? Неужели я никогда не буду пить теплое белое молоко? Ты очень умна и очень красива; тебе не следует быть жестокой даже к коту.
Женщина сказала:
– Я знала, что я умна; но не слышала, что я красива. Давай же согласимся, если я хоть раз похвалю тебя, ты можешь приходить в пещеру.
– А что будет, если ты два раза похвалишь меня? – спросил кот.
– Этого никогда не случится, – ответила женщина. – Но, если я два раза похвалю тебя, тебе будет позволено сидеть подле огня в пещере.
– А если ты похвалишь меня в третий раз? – спросил кот.
– Ни за что, – ответила женщина, – но, если бы так случилось, тебе было бы позволено, кроме всего прочего, пить теплое молоко по три раза в день; и так было бы всегда, всегда и всегда.
Кот изогнул свою спину дугой и сказал:
– Пусть же завеса в отверстии пещеры, огонь в ее глубине и котелки с молоком, которые стоят около огня, запомнят, что сказала жена моего врага».
(Редьярд Киплинг, «Кошка, которая гуляла сама по себе»)
Считается, что самой вероятной родиной домашних кошек является Ближний Восток. В 8-м тысячелетии до н. э. на Кипре даже было сделано захоронение древнего кота. Но прибыл он туда, скорей всего, морем – с тех территорий, где теперь расположились Ливан, Сирия и Израиль. Скорей всего, оттуда кошки и попали в Древний Египет.
И вот тут-то культ кошек и расцвел. Где-то примерно 3600 лет назад.
Но и Древний Израиль не отставал: в поселении возрастом около 9 тысяч лет современными учеными при раскопках были найдены кошачьи зубы.
Где-то читал, что есть версия, что дикие кошки одомашнили сами себя. Люди стали заниматься сельским хозяйством, а степные кошки, которые, как известно, охотятся на мышей, отметили, что мышей стало особенно много во все множащихся человеческих поселениях. И кто-то первый, осторожно ступая, начал свою экспансию в жизнь человека.
«Человек снял с себя свои кожаные сапоги, взял маленький каменный топор (три вещи), принес полено и секиру (всего пять вещей), разложил их все в ряд и сказал:
– Теперь, кот, договорись со мной. Если ты не станешь ловить мышей в пещере всегда, всегда и всегда, я буду швырять в тебя одну из этих вещей; так будут поступать и все остальные люди после меня.
– Ага, – сказала женщина, – кот очень умен, а мой муж все-таки умнее его.
Кот сосчитал пять вещей, лежавших рядом; жестки и неприятны показались они ему. Сосчитав их, он сказал:
– Я всегда, всегда и всегда буду ловить мышей, когда зайду в пещеру; а все-таки я кот, буду гулять, где мне нравится, и все места для меня одинаковы.
– Только берегись меня, когда я буду поблизости, – заметил человек. – Если бы ты не сказал последних слов, я помирился бы с тобой. Теперь же при каждой нашей встрече я стану бросать в тебя свои сапоги и топорик. Точно таким же образом будут поступать и другие люди после меня.
Человек замолчал; вперед выступила собака и сказала:
– Погоди минуту. Кот, ты не заключил договора ни со мной, ни с другими порядочными собаками, которые будут после меня. – Она оскалила зубы и прибавила: – Если при мне ты не будешь ласков с ребеночком, всегда, всегда и всегда, я стану гоняться за тобой, пока не схвачу тебя; схватив же, примусь кусать. И то же будут делать все порядочные собаки после меня.
– Ага, – сказала слушавшая женщина, – кот очень умен, но собака умнее его.
Кот сосчитал зубы собаки (какими острыми показались они ему!). Сосчитав же их, он сказал:
– Я буду всегда добр к малютке, если только он не станет слишком сильно дергать меня за хвост; да, я буду ласков с ним всегда, всегда и всегда. А все-таки я кот, могу гулять один, где мне вздумается, и все места для меня одинаковы».
(Редьярд Киплинг, «Кошка, которая гуляла сама по себе»)
Но вообще удивительно, что мы так привязались к кошкам. Они же должны нам напоминать своих опасных для нас родственников: тигров и леопардов.
У нас это должно быть в крови. Именно за нашими предками, человекообразными обезьянами, тигры и леопарды охотились с особым удовольствием. В нас этот страх перед большими кошачьими чуть ли не врожденный. Но, может, поэтому мы так их, кошек, и полюбили? Как тигров и леопардов, которых мы, если не победили, то приручили и одомашнили.
Кошка
Кошка в крапиве за домом жила.
Дом обветшалый молчал, как могила.
Кошка в него по ночам приходила
И замирала напротив стола.
Стол обращен к образам – позабыли,
Стол как стоял, так остался. В углу
Каплями воск затвердел на полу –
Это горевшие свечи оплыли.
Помнишь? Лежит старичок-холостяк:
Кротко закрыты ресницы – и кротко
В черненький галстук воткнулась бородка.
Свечи пылают, дрожит нависающий мрак…
Темен теперь этот дом по ночам.
Кошка приходит и светит глазами.
Угол мерцает во тьме образами.
Ветер шумит по печам.
(Иван Бунин, 1907 год)
Поэтому мы, как загипнотизированные, и следим за домашним питомцем. Он не обещал нам любить нас, но если любит, то сердце наше тает. И плывут по нашим венам гормоны счастья.
Кошка и день лета
Руки рыбой пропахли – кошку кормлю,
Бросаю в печку поленья.
Наполнил Господь чрево ее
Молоком изумленья.
Принесла она в ночь котят (четверых),
Тут же трех из них писк, плач затих,
А четвертый все треплет ее, жует,
Но к закату и он помрет.
Кошка бедная, чем же ты согрешила?
Птиц не терзала, мышей не ловила.
Я фанерную дверь закрываю ключом,
Копошится там ночь, а мы живы еще.
Показалась звезда, покатилась в окне,
Задрожала другая – на сердца дне.
(Ах, кошка нежная! Мой друг…
На днях он умер… разве знаешь?
Ты этого не понимаешь,
А если – вдруг?..)
Сон запел, замяукал спокойно о том,
Что всем хватит места на свете том,
Кто жил на этом, как в зеркале – отраженью.
Растворится твое молоко изумленья,
Смерть пришла за твоими детьми дуновеньем,
А за мной, за тобой – еще день, еще миг, еще год –
Как ветер придет.
(Елена Шварц, 1990 год)
...Так однажды такая кошка поселилась и у меня. Но как призрак. Однажды я услышал ее одинокое «мяу» в ночи. Но у меня нет кошки. И у соседей ее нет.
Однако звук был. «Мяу».
Кошка явно пряталась где-то у меня в квартире. Я обследовал всю комнату, кухню и коридор.
Но призрак кошки не появлялся, а только иногда мяукал. Раз в полчаса.
И только потом я догадался. Я очень давно как мп4-плеер купил себе, старую модель: в ней именно удобно слушать музыку. Там можно делать папки: классика, русская попса, русский рок. И зарядку держит долго, не то, что наши айфоны.
Но время прошло, и я больше не слушаю музыку, когда хожу. Да я не хожу уже почти свои километры (сердце).
Убрал все «Нокиа» в нижнее отделение книжного шкафа, ну они там и разряжаются потихоньку.
А когда заряд уже на минимуме, «Нокиа» начинает мяукать. Такой одиночный печальный звук издает. Даже не «мяу», а «яу».
Вот так и появился в моем доме призрак то ли кошки, то ли кота. (Как и в рассказе Киплинга. Названо же «Кошка, которая ходила сама по себе», а в самом тексте это кот.)
«Человек кинул в кота оба свои сапога и каменный топорик (три вещи); кот выскочил из пещеры, и собака загнала его на дерево. С тех пор, моя любимая, три человека из пяти кидают в кота все, что попадется им под руку, и все собаки загоняют котов на деревья. Кот держит свое слово. Он ловит мышей и ласково обращается с детьми, пока дети не принимаются слишком сильно дергать его за хвост. Исполнив же свои обязанности в доме, в свободное время, особенно ночью, при луне, кот снова делается прежним диким котом, разгуливает один, где ему вздумается, и все места кажутся ему одинаковыми. В такое время он уходит в сырой дикий лес, карабкается на дикие деревья или бегает по мокрым крышам, помахивает своим диким хвостом и, одинокий и дикий, бродит, где ему вздумается».
Вот и мой призрачный кот бродит, где ему вздумается: забрался в книжный шкаф и оттуда иногда мяукает.
...Кстати, был такой известный ученый – Юрий Кнорозов. Ему еще шапку Анна Ахматова подарила (он дружил с ее сыном Львом Гумилевым).
Юрий Кнорозов расшифровал впоследствии язык племени майя.
Он говорил про себя: «Я – кабинетный ученый. Чтобы работать с текстами, нет необходимости скакать по пирамидам». И именно в кабинете этот древнейший язык и расшифровал.
Мы пришли сюда,
В глубину леса, где
Никто не увидит,
Что мы пришли сделать.
Страшно и чудно представить, но перед нами именно перевод одного из стихотворений племени майя.
Но я бы никогда его в этой теме не вспомнил, если бы к кошкам Юрий Кнорозов не имел самое непосредственное отношение.
В Мексике даже стоит памятник ему, где он изображен держащим на руках кошку.
Говорят, именно кошка ему язык древних майя расшифровать и помогла.
...Был он человеком необщительным. Его интересовала только наука.
Друзья вспоминали: его комната напоминала пенал и была вся забита книгами.
Прекрасная луна
Поднялась над лесом
И движется, блистая,
Посреди неба.
Там она остается,
Озаряя лучами
И равнину, и лес.
Нежный веет ветерок,
И все кругом благоухает.
(Хоровая песня племени майя)
Но помимо науки, помимо расшифровки языка майя Кнорозовым владела еще одна страсть: кошки. Он очень любил этих зверьков. Знал всех кошек знакомых поименно, всегда справлялся у хозяев о здоровье питомцев.
На самой известной фотографии (там он очень похож на голливудского злодея, какого-нибудь Доктора Зло) Кнорозов остановлен для вечности с любимой сиамской кошкой Аспидом (домашнее имя – Ася, смотрите опять тут, как у Киплинга смешение родов).
Кнорозов называл Асю своим соавтором, потому что именно благодаря наблюдению за тем, как Ася учит своего котенка ловить мышей, он вдруг понял, как ему надо работать над расшифровкой древнего языка дальше.
Мы люди простые, не ученые, поэтому вряд ли мы поймем тут гения.
Но если верить исследователям его жизни и научной деятельности, то ключ к расшифровке документов кошка дала примером своей кошачьей коммуникации.
Сейчас цитата: «С точки зрения ученого, коммуникация (как устное, так и письменное общение) построена на сигналах – "посылах" и сигналах – "получения посылов"».
И вот как-то это всё и дало Кнорозову ключ.
Он даже хотел указать ее в качестве своего соавтора. Но, как мы понимаем, этого никто не разрешил. В общем, Ася в соавторы не попала, и Кнорозова это очень рассердило.
Мурка, не ходи, там сыч
На подушке вышит,
Мурка серый, не мурлычь,
Дедушка услышит.
Няня, не горит свеча,
И скребутся мыши.
Я боюсь того сыча,
Для чего он вышит?
(Анна Ахматова, 1911 год)
...Вот наступает ночь, хозяева ложатся спать, а в домашнем котике просыпается тигр.
Тигры же ведут преимущественно сумеречный образ жизни. Он, конечно, может охотиться и днем, как и наша обычная кошка, но больше всего любит это делать после заката солнца и в первой половине ночи. Ну потом и на рассвете.
Только кошка – существо, уже избалованное человеком, поэтому и ведет себя по-человечески: часто просто бесится.
Поэтому ветеринары и советуют, чтобы кошка не была голодной ночью, давать ей корм незадолго до сна. После еды ей захочется одного – только спать. И древний тигр будет временно побежден.
Кстати, в заключение о тиграх.
Удивительно же: человек всегда себя окружал зверями. Ладно, сельскохозяйственными: коровами, овцами, лошадьми. Это всё для пользы, для труда, для еды.
Летний вечер
Вечерний день томителен и ласков.
Стада коров, качающих бока,
В сопровожденье маленьких подпасков
По берегам идут издалека.
Река, переливаясь под обрывом,
Все так же привлекательна на вид,
И небо в сочетании счастливом,
Обняв ее, ликует и горит.
Из облаков изваянные розы
Свиваются, волнуются и вдруг,
Меняя очертания и позы,
Уносятся на запад и на юг.
И влага, зацелованная ими,
Как девушка в вечернем полусне,
Едва колеблет волнами своими,
Еще не упоенными вполне.
Она еще как будто негодует
И слабо отстраняется, но ей
Уже сквозь сон предчувствие рисует
Восторг и пламя августовских дней.
(Николай Заблоцкий, 1957 год)
Но ведь человек и дикими зверями себя постоянно окружает. Те же зверинцы или цирки.
Консул добр: на арене кровавой
Третий день не кончаются игры,
И совсем обезумели тигры,
Дышут древнею злобой удавы.
А слоны, а медведи! Такими
Опьянелыми кровью бойцами,
Туром, бьющим повсюду рогами,
Любовались едва ли и в Риме.
И тогда лишь был отдан им пленный,
Весь израненный, вождь аламанов,
Заклинатель ветров и туманов
И убийца с глазами гиены.
Как хотели мы этого часа!
Ждали битвы, мы знали – он смелый.
Бейте, звери, горячее тело,
Рвите, звери, кровавое мясо!
Но, прижавшись к перилам дубовым,
Вдруг завыл он, спокойный и хмурый,
И согласным ответили ревом
И медведи, и волки, и туры.
Распластались покорно удавы,
И упали слоны на колени,
Ожидая его повелений,
Поднимали свой хобот кровавый.
Консул, консул и вечные боги,
Мы такого еще не видали!
Ведь голодные тигры лизали
Колдуну запыленные ноги.
(Николай Гумилев)
Вот откуда эта страсть у человека всё вокруг заселить зверями? Даже смысла в этом практического иногда нет. Но все равно.
И это желание про них писать: пусть не про тех, страшных, мохнатых, зубастых и опасных. Но и про этих – маленьких, юрких, смешных, домашних. Даже если мы знаем: их век не так уж и долог. И, возможно, мы переживем их.
Ах, как много на свете кошек,
Нам с тобой их не счесть никогда.
Сердцу снится душистый горошек,
И звенит голубая звезда.
Наяву ли, в бреду иль спросонок,
Только помню с далекого дня –
На лежанке мурлыкал котенок,
Безразлично смотря на меня.
Я еще тогда был ребенок,
Но под бабкину песню вскок
Он бросался, как юный тигренок,
На оброненный ею клубок.
Все прошло. Потерял я бабку,
А еще через несколько лет
Из кота того сделали шапку,
А ее износил наш дед.
(Сергей Есенин, 1925 год)
Сергей Есенин заканчивает стихотворение жестоким образом, но мы вольны закончить всё иначе. Нежным мур-мур-мур, кошачьим воркованием.
Марина Цветаева, стихотворение, посвященное Волошину:
Они приходят к нам, когда
У нас в глазах не видно боли.
Но боль пришла – их нету боле:
В кошачьем сердце нет стыда!
Смешно, не правда ли, поэт,
Их обучать домашней роли.
Они бегут от рабской доли:
В кошачьем сердце рабства нет!
Как ни мани, как ни зови,
Как ни балуй в уютной холе,
Единый миг – они на воле:
В кошачьем сердце нет любви!
(1911 год)
Нам только кажется, что в их сердце нет любви. Еще как ее много там, любви этой. Просто кошки не собираются нам это так очевидно показывать.