И наступала ночь и опять звучал нежный женский голос.
«Жил когда-то очень богатый и могущественный султан. Он правил своей страной и творил при этом много добра, ибо в сердце его жила любовь. Султан и его жена были самой счастливой парой на свете.
Во всяком случае, так он считал…
Но однажды, вернувшись после прогулки, султан застал свою жену в объятиях другого мужчины. Султан почувствовал страшное разочарование. Измена жены разбила ему сердце. Им овладела не грусть, а ярость. И он убил на месте неверную жену и её любовника.
– Если эта женщина предала меня, значит, ни одной из них верить нельзя. Я больше никогда никого не полюблю, – поклялся султан.
Сражённый горем, он принял решение – настолько ужасное, что оно навсегда осталось в памяти людей. Каждый вечер султан брал в жёны новую девушку, а на следующее утро приказывал казнить её».
Так начинается гигантская повесть «Тысяча и одна ночь», и скоро мы узнаём, как находчивая и смелая Шахерезада, спасая свою жизнь и жизнь многих других молодых женщин города, рассказывает обманутому женой царю Шахрияру увлекательные истории.
Как только занимался рассвет, она прекращала дозволенные речи, оканчивая свое повествование на самом интересном месте, и тогда любопытный царь откладывал казнь еще на одну ночь.
В ее рассказах часто появляется пятый халиф династии Аббасидов, знаменитый Харун ар-Рашид. Он правил двадцать три года, и его правление было мирным временем народного благополучия и экономического подъема. Науки, поэты, воины.
Впрочем, не всё так было сладко (сколько ни говори «халва», слаще, как известно, во рту не станет). При нем начался и политический распад. А потом и общий упадок могущественной Аббасидской империи. Но народ, он такой: он не помнит исторических нюансов, медленного перехода, поэтому с нежностью вспоминал о времени его правления и всячески идеализировать его эпоху.
Но я неслучайно сказал про халву. Дело в том, что у великого халифа Харуна ар-Рашида был брат, который не снискал себе никакой политической славы, зато он остался яркой звездой на другом небосклоне — а именно кулинарном. Звали его Ибрахим ибн аль-Махди. Однако в этом созвездии ярко светит как бы двойная звезда: он, принц, и его возлюбленная, повариха.
Но сперва опять дадим слово «Тысячи и одной ночи».
«Давным-давно жил один бедный рыбак, кормившийся тем, что ему удавалось поймать в море. Как правило, он вылавливал одну-две рыбы на ужин, но бывали дни, когда его живот так и оставался пустым.
Как-то утром он, как обычно, пришёл на берег моря и забросил свою сеть. Когда же мужчина стал вытягивать её, сеть оказалась необычно тяжёлой. "Наверное, сегодня мне повезло, и я поймал много рыбы", – с радостью подумал рыбак, с трудом выволакивая свой улов на берег. Однако оказалось, что в сетях просто-напросто запуталось старое колесо от телеги.
Рыбак грустно покачал головой, распутал сеть и снова закинул в море. На этот раз, когда он начал вытягивать её на берег, сеть была настолько тяжёлой, что ему еле-еле удалось сдвинуть её с места.
"Ну, теперь-то я наверняка поймал не одну сотню рыб", – подумал рыбак и, сгибаясь от напряжения, стал тянуть сеть ещё усерднее. Но на этот раз он нашёл лишь груду разбитых глиняных горшков.
Рыбак с удивлением посмотрел на свой улов, снова распутал сеть и постарался закинуть её в море как можно дальше. Когда же он снова потянул, сеть оказалась настолько тяжёлой, что рыбак не мог сдвинуть её ни на дюйм.
– Ну и тяжесть! – с надеждой воскликнул рыбак. – Никак не меньше тысячи рыб!»
Не будем раскрывать тайну, что же увидел там рыбак. Поступим, как Шехерезада. Прекратим тут дозволенные речи. И вернемся опять к брату халифа, а именно к принцу Ибрахиму ибн аль-Махди, который жил в своем IX веке, рядом со своим знаменитым братом, в величайшем, наверное, на тот момент городе Земли. Не только для ученых, поэтов, военачальников величайшем. Но и для гурманов. В прекрасном Багдаде.
Мы помним из истории, что сюда свозились все пряности из Китая и Индии. Сюда же стекались и все рецепты из Византии и далекой Андалусии.
И всё это переливалось в одном символическом кулинарном котле.
...Но сейчас опять время небольшому фрагменту восточной сказки.
«Хасан взял в руку блюдо и пошел с ним на рынок, чтобы принести в нем чего-нибудь поесть. И он вышел и принес еду и, поставив ее перед персиянином, сказал: "Ешь, о господин мой, чтобы были между нами хлеб и соль. Аллах великий отомстит тому, кто обманывает хлеб и соль". И персиянин ответил: "Ты прав, о сын мой! – А затем улыбнулся и сказал: – О дитя мое, кто знает цену хлеба и соли?" И потом персиянин подошел, и они с Хасаном ели, пока не насытились, а затем персиянин сказал: "О сын мой Хасан, принеси нам чего-нибудь сладкого". И Хасан пошел на рынок и принес десять чашек сладкого, и он был рад тому, что сказал персиянин. И когда он подал ему сладкое, персиянин поел его, и Хасан поел с ним, и потом персиянин сказал Хасану: "Да воздаст тебе Аллах благом, о дитя мое! С подобным тебе водят люди дружбу, открывают свои тайны и учат тому, что полезно!"»
...Ну тут герои едят только хлеб с соль, а элита халифата, конечно, была увлечена совсем другой едой. Там, в высших кругах, вообще существовала маниакальная страсть к кулинарии.
Впервые, может быть, со времени упадка Рима, опять появились книги с рецептами и даже такие своеобразные «школы». И там сохранялись в секрете рецепты, почти как алхимические.
«Жирное мясо нарубите на куски средней величины, положите в горшок и залейте водой, слегка посолите, добавьте алоэ и корицу. Доведите до кипения, снимая накипь, чтобы избежать дурного запаха. Затем добавьте зерна кориандра. Возьмите белую луковицу (можно лук-порей или сирийский чеснок), морковь и баклажаны, если для них сезон. Овощи почистите, баклажаны разрежьте на четыре части и сварите в соленой воде в отдельной кастрюле. Затем слейте воду и положите баклажаны к мясу, добавив специи и соль по вкусу. Когда мясо почти готово, приготовьте смесь с умеренно-кислым вкусом из соответствующего количества уксуса, агреста и меда и вылейте ее в горшок. Оставьте вариться на час и сгустите небольшим количеством крахмала или риса. Потом возьмите очищенный и разделенный пополам миндаль, ююбу, инжир и изюм, положите их в кушанье и погасите огонь. Накройте крышкой и дайте настояться в течение часа. Затем вытрите горшок чистой тряпкой, полейте [содержимое] розовой водой и, когда блюдо остынет, подавайте на стол».
Это рецепт не из тех потаенных книг. Но, возможно, он тоже там был. Но со своими тонкостями.
Вообще само слово «сикбадж» заимствовано из персидского. Оно означает «блюдо с уксусом». В Багдаде тех времен сикбаджи были очень популярны. Говорят, что они оставались в кулинарной моде до XIII века. И как раз этим временем и датирован кулинарный сборник «Клад полезных советов для приготовления разнообразного стола». Рецепт взят оттуда. Вот интересно было бы попробовать.
Я думаю, на столе принца Ибрахима ибн аль-Махди этот сикбадж тоже был неоднократно.
А начиналось всё именно с любви.
Однажды могущественный брат подарил своему брату наложницу – пленницу Ба’ду. Она была блондинкой, что уже было диковиной.
Но, помимо ее красоты, она пленила принца еще и своими кулинарными талантами.
Заодно выяснилось, что это не просто прекрасная готовка, но целая метафизика пищи, которая была очень близка принцу.
Есть такая книга Лилии Зауали, называется «Исламская кухня». Там исследуется, как вообще создавалась гастрономическая культура исламского мира, как там объединялись самые разные традиции и рецепты. Там даже китайское и индийское влияния были.
Вот что пишет Лилия Зауали про первую встречу принца и его будущей возлюбленной: «Сикбадж, приготовленный Ба’дой по всем правилам искусства, просто оглушал своим запахом, сотканным из амбры, алоэ и мускуса, которыми окуривалось мясо, и целого букета специй. Он был поражен эстетическим совершенством блюда, он сравнил его с "цветистым садом, невестой в брачную ночь или драгоценной саблей"».
Какие-то странные сравнения, заметим мы про себя: невеста в брачную ночь и сабля в каменьях. Но не нам к принцам придираться.
В любом случае, считается, что в чаду и жару кухни, в пылу всяческих кулинарных экспериментов они и придумывали свои рецепты. Десятки новых блюд.
И у них, конечно, был свой стиль: много индийских и китайских приправ, много сахара, уксуса и даже розовой воды.
Особенно они любили добавлять в блюда сладкое финиковое вино.
Наверное, и стихи друг другу читали, пока готовили свою арузию: блюдо из риса, сваренного на молоке, с корицей, калганом и копченой говядиной, которая обжарена на курдюке. Или знаменитый баклажан – в соусе.
Нежна и воздушна, как светлая тень,
Прошла дорогая, сияя, как день,
Но ткани ревнивой с лица не снимала,
И сердце за ней понеслося, за ней,
За светом, за солнцем, за жизнью моей,
За вьющим дымком её покрывала.
(Хафиз Ширази́, перевод М. Страхова)
Хотя вот так с ходу и не подберешь гипотетическую строфу, которую они могли бы читать там, на кухне, друг другу. Ведь вся восточная любовная поэзии про тоску, про недостижимое.
Всепоглощающая, зачастую неразделённая любовь к прекрасной, но недоступной красавице.
Это не вполне женщина, это мечта.
У нее даже имени иногда нет.
Она спрятана за тонкой вуалью или глухим покрывалом паранджи. Она боится, она осторожничает, она трепетна как газель.
Ну а тут баклажан. Или сикбадж. Ну какая тут тайна? Какое тут томление?
Ну вот как на кухне прочитать?
...За то, что на земле твои следы целую,
Безумным я прослыл – но прочь молву худую:
Лобзаю прах земной, земля любима мною
Лишь потому, что ты прошла тропой земною!
Пусть обезумел я – к чему мне оправданье?
Я так тебя люблю, что полюбил страданье!
С людьми расстался я, остался я в пустыне,
И только дикий зверь – приятель мой отныне...
(Кайс ибн аль-Мулаввах, по прозвищу Меджнун)
Сияет на небосклоне недосягаемое светило, звезда. Это девушка. Яркой кометой она пронеслась мимо страдающего поэта. Или она луна – холодная, но равнодушная.
А тут на плитах или в казане скворчит и пенится.
Например, дак бириани, горячее блюдо из риса с мясом на пару. Для него нужен специальный горшочек-пароварка. Туда заливается вода, туда вставляются шпажки, потом сверху кладется мясо в мускатном орехе, в разных специях, и обязательно в куркуме.
Потом надо горлышко горшочка запечатать тестом, и все это поставить в печь.
В течение часа будет стекать в воду мясной сок со специями, а когда откроешь горшочек: там мясной бульон с ярким вкусом, а в бульоне – невероятно мягкий барашек.
Сегодня Бухара – Багдад: в ней столько смеха, ликований!
Там, где эмир, там торжество, он гордо правит в Хорасане!
Ты, кравчий, нам вино подай, ты, музыкант, ударь по струнам!
Сегодня буду пить вино: настало время пирований!
Есть райский сад, и есть вино, есть девушки – тюльпанов ярче,
Лишь горя нет! А если есть – ищи его во вражьем стане!
(перевод Семена Липкина)
Говорят, это стихотворение было обнаружено в одном старом суфийском трактате, где оно приписано другому автору, но потом вроде признали Рудаки.
Абу Абдаллах Рудаки – это старинный персидский поэт.
Самое его известное стихотворение – «Плещет, блещет Мулиён меня зовёт».
Плещет, блещет Мулиён меня зовёт,
Та, в которую влюблен, меня зовёт.
Под ногами, словно шёлк, пески Аму,
Трудный брод, зелёный склон меня зовёт.
Там, где пена по колена скакунам,
Там Джейхуна слышен стон: меня зовёт.
В город счастья, в Бухару, спеши, эмир,
Шлёт он тебе поклон, меня зовёт.
Ты – платан, а Бухара – цветущий сад,
Листьев шум, пернатых звон меня зовёт.
Ты – луна, а Бухара – небесный свод,
Что, луною озарён, меня зовёт…
По легенде, он написал этот текст, потому что его попросил вернуться в Бухару сам эмир.
Потом уже судьба его сложилась трагически, но стихи его в персидскую и таджикскую поэзию уже были вписаны.
Но что-то мы опять забыли про пищу земную.
Читаю тут про разнообразие восточной кухни, вдруг нахожу, что, оказывается, любимой едой пророка Мухаммеда был сарид: это пресные лепешки, которые вымачивались в круто сваренном бараньем бульоне.
Пошел уточнять – и правда: считается, что пророк однажды сказал своей любимой жене Аише: «Она превосходит других женщин так же, как сарид превосходит другие блюда».
Ну интересно же? Как его готовили?
Найти было не так уж трудно.
Надо было положить нут в большую миску, залить холодной водой и оставить всё это на ночь.
Утром ты сливаешь воду с нута и откладываешь его в сторону.
Потом баранина. Ее надо положить в большую кастрюлю для тушения, залить холодной водой, довести до кипения, потом добавить нут, лук, молотый и свежий кориандр, тмин и перец.
Ну а дальше – магия и волшебство. «...Снова доведите до кипения, затем уменьшите огонь. Разбейте яйца прямо в кастрюлю, чтобы они сварились вместе с тушеным мясом. Варите тушеное мясо от часа до полутора часов, пока нут не будет готов, а баранина не станет мягкой. Добавьте соль и шафран, затем слейте из кастрюли ½ стакана бульона, смешайте его с мёдом и вылейте обратно в кастрюлю. Снова доведите до кипения и варите на сильном огне 3 минуты. Положите кусочки питы на дно сервировочной миски и полейте их таридом; или подавайте кусочки питы вместе с таридом так, чтобы гости могли положить несколько кусочков на дно отдельной суповой миски, а затем выложить тушеное мясо на хлеб».
Ну это почти стихи.
Как, кстати, жаль, что не могу найти про приготовление пищи в восточной поэзии (может, плохо искал), но вот про кулинарные традиции литературы много.
В Персии всегда ценились рагу из мяса и овощей, которые все ели вместе с рисом.
И чем дольше это рагу томилось на медленном огне, тем оно становилось лучше.
Уверен, что в восточной поэзии много было стихотворных текстов о кулинарии и еде.
Но и в русской тоже.
Один наш Державин чего стоит. Помните из его «Евгению. Жизнь Званская»?
Багряна ветчина, зелёны щи с желтком,
Румяно-жёлт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером
Там щука пёстрая: прекрасны!
Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус;
Но не обилием иль чуждых стран приправой,
А что опрятно всё и представляет Русь:
Припас домашний, свежий, здравый.
Когда же мы донских и крымских кубки вин,
И липца, воронка и чернопенна пива
Запустим несколько в румяный лоб хмелин, –
Беседа за сластьми шутлива.
Но молча вдруг встаём: бьёт, искрами горя,
Древ русских сладкий сок до подвенечных бревен;
За здравье с громом пьём любезного царя,
Цариц, царевичей, царевен.
Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток;
Там в шахматы, в шары иль из лука стрелами,
Пернатый к потолку лаптой мечу леток
И тешусь разными играми.
Это стихотворение было написано весной 1807 года. Державин уже вышел в отставку, живет с женой (тут параллель с нашим принцем) в своем новгородском имении Званка.
Первое слово в названии «Евгению» указывает на адресат текста – это епископ Евгений Болховитинов, он историк и биограф, часто навещал Державина в его имении.
И что мы видим в тексте?
Гармония, уют, покой и грандиозная модель бытия: с мыслями о вечном и обычном.
Человек тут часть этого мира.
Перед нами всего один день. Но кажется, что описана целая эпоха.
И нет ничего неважного. Включая еду и блюда. Вот стол – он изобилен. Вот дом – он полная чаша. Каждое утро благодарит Державин Бога за эту жизнь.
Блажен, кто менее зависит от людей,
Свободен от долгов и от хлопот приказных,
Не ищет при дворе ни злата, ни честей
И чужд сует разнообразных!
Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть,
С пространства в тесноту, с свободы за затворы,
Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть
И пред вельможей пышны взоры?
Возможно ли сравнять что с вольностью златой,
С уединением и тишиной на Званке?
Довольство, здравие, согласие с женой,
Покой мне нужен – дней в останке.
Восстав от сна, взвожу на небо скромный взор;
Мой утреннюет дух Правителю вселенной;
Благодарю, что вновь чудес, красот позор
Открыл мне в жизни толь блаженной.
Пройдя минувшую и не нашедши в ней,
Чтоб черная змия мне сердце угрызала,
О! коль доволен я, оставил что людей
И честолюбия избег от жала!
Дыша невинностью, пью воздух, влагу рос,
Зрю на багрянец зарь, на солнце восходяще,
Ищу красивых мест между лилей и роз,
Средь сада храм жезлом чертяще.
Иль, накормя моих пшеницей голубей,
Смотрю над чашей вод, как вьют под небом круги;
На разноперых птиц, поющих средь сетей,
На кроющих, как снегом, луги.
Никаких интриг, никакой столичной суеты. Звуки тут – пение птиц. Краски – не наряды дам, а цветник и синь небес.
Хозяин дома выходит к столу, и вот течет спокойная беседе. Это не тысяча и одна ночь. Это тысяча и один день.
И день длится и длится, и незачем прерывать дозволенные речи.
Речь становится текстом, жизнь стихотворением. Слова возвышенные (а их там много) перемешиваются с просторечными словами. Рифмовка перекрестная. Эпитеты обильны. Много инверсий. И гроздья сравнений. И очень-очень много междометий.
Разрушится сей дом, засохнет бор и сад,
Не воспомянется нигде и имя Званки;
Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд
И разве дым сверкнет с землянки.
Иль нет, Евгений! ты, быв некогда моих
Свидетель песен здесь, взойдешь на холм тот страшный.
Который тощих недр и сводов внутрь своих
Вождя, волхва гроб кроет мрачный,
От коего, как гром катается над ним,
С булатных ржавых врат и збруи медной гулы
Так слышны под землей, как грохотом глухим,
В лесах трясясь, звучат стрел тулы.
Так, разве ты, отец! святым своим жезлом
Ударив об доски, заросши мхом, железны,
И свитых вкруг моей могилы змей гнездом
Прогонишь – бледну зависть – в бездны.
Не зря на колесо веселых, мрачных дней,
На возвышение, на пониженье счастья,
Единой правдою меня в умах людей
Чрез Клии воскресишь согласья
Так, в мраке вечности она своей трубой
Удобна лишь явить то место, где отзывы
От лиры моея шумящею рекой
Неслись чрез холмы, долы, нивы.
Ты слышал их, и ты, будя твоим пером
Потомков ото сна, близ севера столицы,
Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром:
«Здесь Бога жил певец, – Фелицы».
...Люди любили, люди ели, люди писали, страдали, теряли себя, восставали для новой жизни. И длится-длится тысяча и одна ночь, и длится-длится тысяча и один день. А останется от нас все равно только текст. Длинный ли, короткий, гениальный или средний, для своих, но текст.
Только он сможет рассказать о нас то, на что не хватило этой ночи и этого дня.
«Жил когда-то очень богатый и могущественный султан. Он правил своей страной и творил при этом много добра, ибо в сердце его жила любовь. Султан и его жена были самой счастливой парой на свете.
Во всяком случае, так он считал…
Но однажды, вернувшись после прогулки, султан застал свою жену в объятиях другого мужчины. Султан почувствовал страшное разочарование. Измена жены разбила ему сердце. Им овладела не грусть, а ярость. И он убил на месте неверную жену и её любовника.
– Если эта женщина предала меня, значит, ни одной из них верить нельзя. Я больше никогда никого не полюблю, – поклялся султан.
Сражённый горем, он принял решение – настолько ужасное, что оно навсегда осталось в памяти людей. Каждый вечер султан брал в жёны новую девушку, а на следующее утро приказывал казнить её».
Так начинается гигантская повесть «Тысяча и одна ночь», и скоро мы узнаём, как находчивая и смелая Шахерезада, спасая свою жизнь и жизнь многих других молодых женщин города, рассказывает обманутому женой царю Шахрияру увлекательные истории.
Как только занимался рассвет, она прекращала дозволенные речи, оканчивая свое повествование на самом интересном месте, и тогда любопытный царь откладывал казнь еще на одну ночь.
В ее рассказах часто появляется пятый халиф династии Аббасидов, знаменитый Харун ар-Рашид. Он правил двадцать три года, и его правление было мирным временем народного благополучия и экономического подъема. Науки, поэты, воины.
Впрочем, не всё так было сладко (сколько ни говори «халва», слаще, как известно, во рту не станет). При нем начался и политический распад. А потом и общий упадок могущественной Аббасидской империи. Но народ, он такой: он не помнит исторических нюансов, медленного перехода, поэтому с нежностью вспоминал о времени его правления и всячески идеализировать его эпоху.
Но я неслучайно сказал про халву. Дело в том, что у великого халифа Харуна ар-Рашида был брат, который не снискал себе никакой политической славы, зато он остался яркой звездой на другом небосклоне — а именно кулинарном. Звали его Ибрахим ибн аль-Махди. Однако в этом созвездии ярко светит как бы двойная звезда: он, принц, и его возлюбленная, повариха.
Но сперва опять дадим слово «Тысячи и одной ночи».
«Давным-давно жил один бедный рыбак, кормившийся тем, что ему удавалось поймать в море. Как правило, он вылавливал одну-две рыбы на ужин, но бывали дни, когда его живот так и оставался пустым.
Как-то утром он, как обычно, пришёл на берег моря и забросил свою сеть. Когда же мужчина стал вытягивать её, сеть оказалась необычно тяжёлой. "Наверное, сегодня мне повезло, и я поймал много рыбы", – с радостью подумал рыбак, с трудом выволакивая свой улов на берег. Однако оказалось, что в сетях просто-напросто запуталось старое колесо от телеги.
Рыбак грустно покачал головой, распутал сеть и снова закинул в море. На этот раз, когда он начал вытягивать её на берег, сеть была настолько тяжёлой, что ему еле-еле удалось сдвинуть её с места.
"Ну, теперь-то я наверняка поймал не одну сотню рыб", – подумал рыбак и, сгибаясь от напряжения, стал тянуть сеть ещё усерднее. Но на этот раз он нашёл лишь груду разбитых глиняных горшков.
Рыбак с удивлением посмотрел на свой улов, снова распутал сеть и постарался закинуть её в море как можно дальше. Когда же он снова потянул, сеть оказалась настолько тяжёлой, что рыбак не мог сдвинуть её ни на дюйм.
– Ну и тяжесть! – с надеждой воскликнул рыбак. – Никак не меньше тысячи рыб!»
Не будем раскрывать тайну, что же увидел там рыбак. Поступим, как Шехерезада. Прекратим тут дозволенные речи. И вернемся опять к брату халифа, а именно к принцу Ибрахиму ибн аль-Махди, который жил в своем IX веке, рядом со своим знаменитым братом, в величайшем, наверное, на тот момент городе Земли. Не только для ученых, поэтов, военачальников величайшем. Но и для гурманов. В прекрасном Багдаде.
Мы помним из истории, что сюда свозились все пряности из Китая и Индии. Сюда же стекались и все рецепты из Византии и далекой Андалусии.
И всё это переливалось в одном символическом кулинарном котле.
...Но сейчас опять время небольшому фрагменту восточной сказки.
«Хасан взял в руку блюдо и пошел с ним на рынок, чтобы принести в нем чего-нибудь поесть. И он вышел и принес еду и, поставив ее перед персиянином, сказал: "Ешь, о господин мой, чтобы были между нами хлеб и соль. Аллах великий отомстит тому, кто обманывает хлеб и соль". И персиянин ответил: "Ты прав, о сын мой! – А затем улыбнулся и сказал: – О дитя мое, кто знает цену хлеба и соли?" И потом персиянин подошел, и они с Хасаном ели, пока не насытились, а затем персиянин сказал: "О сын мой Хасан, принеси нам чего-нибудь сладкого". И Хасан пошел на рынок и принес десять чашек сладкого, и он был рад тому, что сказал персиянин. И когда он подал ему сладкое, персиянин поел его, и Хасан поел с ним, и потом персиянин сказал Хасану: "Да воздаст тебе Аллах благом, о дитя мое! С подобным тебе водят люди дружбу, открывают свои тайны и учат тому, что полезно!"»
...Ну тут герои едят только хлеб с соль, а элита халифата, конечно, была увлечена совсем другой едой. Там, в высших кругах, вообще существовала маниакальная страсть к кулинарии.
Впервые, может быть, со времени упадка Рима, опять появились книги с рецептами и даже такие своеобразные «школы». И там сохранялись в секрете рецепты, почти как алхимические.
«Жирное мясо нарубите на куски средней величины, положите в горшок и залейте водой, слегка посолите, добавьте алоэ и корицу. Доведите до кипения, снимая накипь, чтобы избежать дурного запаха. Затем добавьте зерна кориандра. Возьмите белую луковицу (можно лук-порей или сирийский чеснок), морковь и баклажаны, если для них сезон. Овощи почистите, баклажаны разрежьте на четыре части и сварите в соленой воде в отдельной кастрюле. Затем слейте воду и положите баклажаны к мясу, добавив специи и соль по вкусу. Когда мясо почти готово, приготовьте смесь с умеренно-кислым вкусом из соответствующего количества уксуса, агреста и меда и вылейте ее в горшок. Оставьте вариться на час и сгустите небольшим количеством крахмала или риса. Потом возьмите очищенный и разделенный пополам миндаль, ююбу, инжир и изюм, положите их в кушанье и погасите огонь. Накройте крышкой и дайте настояться в течение часа. Затем вытрите горшок чистой тряпкой, полейте [содержимое] розовой водой и, когда блюдо остынет, подавайте на стол».
Это рецепт не из тех потаенных книг. Но, возможно, он тоже там был. Но со своими тонкостями.
Вообще само слово «сикбадж» заимствовано из персидского. Оно означает «блюдо с уксусом». В Багдаде тех времен сикбаджи были очень популярны. Говорят, что они оставались в кулинарной моде до XIII века. И как раз этим временем и датирован кулинарный сборник «Клад полезных советов для приготовления разнообразного стола». Рецепт взят оттуда. Вот интересно было бы попробовать.
Я думаю, на столе принца Ибрахима ибн аль-Махди этот сикбадж тоже был неоднократно.
А начиналось всё именно с любви.
Однажды могущественный брат подарил своему брату наложницу – пленницу Ба’ду. Она была блондинкой, что уже было диковиной.
Но, помимо ее красоты, она пленила принца еще и своими кулинарными талантами.
Заодно выяснилось, что это не просто прекрасная готовка, но целая метафизика пищи, которая была очень близка принцу.
Есть такая книга Лилии Зауали, называется «Исламская кухня». Там исследуется, как вообще создавалась гастрономическая культура исламского мира, как там объединялись самые разные традиции и рецепты. Там даже китайское и индийское влияния были.
Вот что пишет Лилия Зауали про первую встречу принца и его будущей возлюбленной: «Сикбадж, приготовленный Ба’дой по всем правилам искусства, просто оглушал своим запахом, сотканным из амбры, алоэ и мускуса, которыми окуривалось мясо, и целого букета специй. Он был поражен эстетическим совершенством блюда, он сравнил его с "цветистым садом, невестой в брачную ночь или драгоценной саблей"».
Какие-то странные сравнения, заметим мы про себя: невеста в брачную ночь и сабля в каменьях. Но не нам к принцам придираться.
В любом случае, считается, что в чаду и жару кухни, в пылу всяческих кулинарных экспериментов они и придумывали свои рецепты. Десятки новых блюд.
И у них, конечно, был свой стиль: много индийских и китайских приправ, много сахара, уксуса и даже розовой воды.
Особенно они любили добавлять в блюда сладкое финиковое вино.
Наверное, и стихи друг другу читали, пока готовили свою арузию: блюдо из риса, сваренного на молоке, с корицей, калганом и копченой говядиной, которая обжарена на курдюке. Или знаменитый баклажан – в соусе.
Нежна и воздушна, как светлая тень,
Прошла дорогая, сияя, как день,
Но ткани ревнивой с лица не снимала,
И сердце за ней понеслося, за ней,
За светом, за солнцем, за жизнью моей,
За вьющим дымком её покрывала.
(Хафиз Ширази́, перевод М. Страхова)
Хотя вот так с ходу и не подберешь гипотетическую строфу, которую они могли бы читать там, на кухне, друг другу. Ведь вся восточная любовная поэзии про тоску, про недостижимое.
Всепоглощающая, зачастую неразделённая любовь к прекрасной, но недоступной красавице.
Это не вполне женщина, это мечта.
У нее даже имени иногда нет.
Она спрятана за тонкой вуалью или глухим покрывалом паранджи. Она боится, она осторожничает, она трепетна как газель.
Ну а тут баклажан. Или сикбадж. Ну какая тут тайна? Какое тут томление?
Ну вот как на кухне прочитать?
...За то, что на земле твои следы целую,
Безумным я прослыл – но прочь молву худую:
Лобзаю прах земной, земля любима мною
Лишь потому, что ты прошла тропой земною!
Пусть обезумел я – к чему мне оправданье?
Я так тебя люблю, что полюбил страданье!
С людьми расстался я, остался я в пустыне,
И только дикий зверь – приятель мой отныне...
(Кайс ибн аль-Мулаввах, по прозвищу Меджнун)
Сияет на небосклоне недосягаемое светило, звезда. Это девушка. Яркой кометой она пронеслась мимо страдающего поэта. Или она луна – холодная, но равнодушная.
А тут на плитах или в казане скворчит и пенится.
Например, дак бириани, горячее блюдо из риса с мясом на пару. Для него нужен специальный горшочек-пароварка. Туда заливается вода, туда вставляются шпажки, потом сверху кладется мясо в мускатном орехе, в разных специях, и обязательно в куркуме.
Потом надо горлышко горшочка запечатать тестом, и все это поставить в печь.
В течение часа будет стекать в воду мясной сок со специями, а когда откроешь горшочек: там мясной бульон с ярким вкусом, а в бульоне – невероятно мягкий барашек.
Сегодня Бухара – Багдад: в ней столько смеха, ликований!
Там, где эмир, там торжество, он гордо правит в Хорасане!
Ты, кравчий, нам вино подай, ты, музыкант, ударь по струнам!
Сегодня буду пить вино: настало время пирований!
Есть райский сад, и есть вино, есть девушки – тюльпанов ярче,
Лишь горя нет! А если есть – ищи его во вражьем стане!
(перевод Семена Липкина)
Говорят, это стихотворение было обнаружено в одном старом суфийском трактате, где оно приписано другому автору, но потом вроде признали Рудаки.
Абу Абдаллах Рудаки – это старинный персидский поэт.
Самое его известное стихотворение – «Плещет, блещет Мулиён меня зовёт».
Плещет, блещет Мулиён меня зовёт,
Та, в которую влюблен, меня зовёт.
Под ногами, словно шёлк, пески Аму,
Трудный брод, зелёный склон меня зовёт.
Там, где пена по колена скакунам,
Там Джейхуна слышен стон: меня зовёт.
В город счастья, в Бухару, спеши, эмир,
Шлёт он тебе поклон, меня зовёт.
Ты – платан, а Бухара – цветущий сад,
Листьев шум, пернатых звон меня зовёт.
Ты – луна, а Бухара – небесный свод,
Что, луною озарён, меня зовёт…
По легенде, он написал этот текст, потому что его попросил вернуться в Бухару сам эмир.
Потом уже судьба его сложилась трагически, но стихи его в персидскую и таджикскую поэзию уже были вписаны.
Но что-то мы опять забыли про пищу земную.
Читаю тут про разнообразие восточной кухни, вдруг нахожу, что, оказывается, любимой едой пророка Мухаммеда был сарид: это пресные лепешки, которые вымачивались в круто сваренном бараньем бульоне.
Пошел уточнять – и правда: считается, что пророк однажды сказал своей любимой жене Аише: «Она превосходит других женщин так же, как сарид превосходит другие блюда».
Ну интересно же? Как его готовили?
Найти было не так уж трудно.
Надо было положить нут в большую миску, залить холодной водой и оставить всё это на ночь.
Утром ты сливаешь воду с нута и откладываешь его в сторону.
Потом баранина. Ее надо положить в большую кастрюлю для тушения, залить холодной водой, довести до кипения, потом добавить нут, лук, молотый и свежий кориандр, тмин и перец.
Ну а дальше – магия и волшебство. «...Снова доведите до кипения, затем уменьшите огонь. Разбейте яйца прямо в кастрюлю, чтобы они сварились вместе с тушеным мясом. Варите тушеное мясо от часа до полутора часов, пока нут не будет готов, а баранина не станет мягкой. Добавьте соль и шафран, затем слейте из кастрюли ½ стакана бульона, смешайте его с мёдом и вылейте обратно в кастрюлю. Снова доведите до кипения и варите на сильном огне 3 минуты. Положите кусочки питы на дно сервировочной миски и полейте их таридом; или подавайте кусочки питы вместе с таридом так, чтобы гости могли положить несколько кусочков на дно отдельной суповой миски, а затем выложить тушеное мясо на хлеб».
Ну это почти стихи.
Как, кстати, жаль, что не могу найти про приготовление пищи в восточной поэзии (может, плохо искал), но вот про кулинарные традиции литературы много.
В Персии всегда ценились рагу из мяса и овощей, которые все ели вместе с рисом.
И чем дольше это рагу томилось на медленном огне, тем оно становилось лучше.
Уверен, что в восточной поэзии много было стихотворных текстов о кулинарии и еде.
Но и в русской тоже.
Один наш Державин чего стоит. Помните из его «Евгению. Жизнь Званская»?
Багряна ветчина, зелёны щи с желтком,
Румяно-жёлт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером
Там щука пёстрая: прекрасны!
Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус;
Но не обилием иль чуждых стран приправой,
А что опрятно всё и представляет Русь:
Припас домашний, свежий, здравый.
Когда же мы донских и крымских кубки вин,
И липца, воронка и чернопенна пива
Запустим несколько в румяный лоб хмелин, –
Беседа за сластьми шутлива.
Но молча вдруг встаём: бьёт, искрами горя,
Древ русских сладкий сок до подвенечных бревен;
За здравье с громом пьём любезного царя,
Цариц, царевичей, царевен.
Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток;
Там в шахматы, в шары иль из лука стрелами,
Пернатый к потолку лаптой мечу леток
И тешусь разными играми.
Это стихотворение было написано весной 1807 года. Державин уже вышел в отставку, живет с женой (тут параллель с нашим принцем) в своем новгородском имении Званка.
Первое слово в названии «Евгению» указывает на адресат текста – это епископ Евгений Болховитинов, он историк и биограф, часто навещал Державина в его имении.
И что мы видим в тексте?
Гармония, уют, покой и грандиозная модель бытия: с мыслями о вечном и обычном.
Человек тут часть этого мира.
Перед нами всего один день. Но кажется, что описана целая эпоха.
И нет ничего неважного. Включая еду и блюда. Вот стол – он изобилен. Вот дом – он полная чаша. Каждое утро благодарит Державин Бога за эту жизнь.
Блажен, кто менее зависит от людей,
Свободен от долгов и от хлопот приказных,
Не ищет при дворе ни злата, ни честей
И чужд сует разнообразных!
Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть,
С пространства в тесноту, с свободы за затворы,
Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть
И пред вельможей пышны взоры?
Возможно ли сравнять что с вольностью златой,
С уединением и тишиной на Званке?
Довольство, здравие, согласие с женой,
Покой мне нужен – дней в останке.
Восстав от сна, взвожу на небо скромный взор;
Мой утреннюет дух Правителю вселенной;
Благодарю, что вновь чудес, красот позор
Открыл мне в жизни толь блаженной.
Пройдя минувшую и не нашедши в ней,
Чтоб черная змия мне сердце угрызала,
О! коль доволен я, оставил что людей
И честолюбия избег от жала!
Дыша невинностью, пью воздух, влагу рос,
Зрю на багрянец зарь, на солнце восходяще,
Ищу красивых мест между лилей и роз,
Средь сада храм жезлом чертяще.
Иль, накормя моих пшеницей голубей,
Смотрю над чашей вод, как вьют под небом круги;
На разноперых птиц, поющих средь сетей,
На кроющих, как снегом, луги.
Никаких интриг, никакой столичной суеты. Звуки тут – пение птиц. Краски – не наряды дам, а цветник и синь небес.
Хозяин дома выходит к столу, и вот течет спокойная беседе. Это не тысяча и одна ночь. Это тысяча и один день.
И день длится и длится, и незачем прерывать дозволенные речи.
Речь становится текстом, жизнь стихотворением. Слова возвышенные (а их там много) перемешиваются с просторечными словами. Рифмовка перекрестная. Эпитеты обильны. Много инверсий. И гроздья сравнений. И очень-очень много междометий.
Разрушится сей дом, засохнет бор и сад,
Не воспомянется нигде и имя Званки;
Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд
И разве дым сверкнет с землянки.
Иль нет, Евгений! ты, быв некогда моих
Свидетель песен здесь, взойдешь на холм тот страшный.
Который тощих недр и сводов внутрь своих
Вождя, волхва гроб кроет мрачный,
От коего, как гром катается над ним,
С булатных ржавых врат и збруи медной гулы
Так слышны под землей, как грохотом глухим,
В лесах трясясь, звучат стрел тулы.
Так, разве ты, отец! святым своим жезлом
Ударив об доски, заросши мхом, железны,
И свитых вкруг моей могилы змей гнездом
Прогонишь – бледну зависть – в бездны.
Не зря на колесо веселых, мрачных дней,
На возвышение, на пониженье счастья,
Единой правдою меня в умах людей
Чрез Клии воскресишь согласья
Так, в мраке вечности она своей трубой
Удобна лишь явить то место, где отзывы
От лиры моея шумящею рекой
Неслись чрез холмы, долы, нивы.
Ты слышал их, и ты, будя твоим пером
Потомков ото сна, близ севера столицы,
Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром:
«Здесь Бога жил певец, – Фелицы».
...Люди любили, люди ели, люди писали, страдали, теряли себя, восставали для новой жизни. И длится-длится тысяча и одна ночь, и длится-длится тысяча и один день. А останется от нас все равно только текст. Длинный ли, короткий, гениальный или средний, для своих, но текст.
Только он сможет рассказать о нас то, на что не хватило этой ночи и этого дня.