Желание владеть волшебным предметом, дарующим нам невидимость, сама фантазия на эту тему так были сладостны нашим детским умам, а пришли к нам оттуда – из детства человечества: из сказок и мифов всего мира.
Это же так здорово – раз, надел, и тебя никто не видит, ты временно неуязвим.
Но никто никогда из нас не думал, не представлял, о чем бы могла думать сама шапка-невидимка (она же волшебная, почему бы ей не обладать свободой воли?), пока лежала где-то в сундуке, холщевой суме или на столе.
Я только уже в нынешнем своем возрасте вдруг задал себе вопрос: а действительно? Может, она лежала и думала:
«Послушайте, духи судьбы, злые чары и добрые силы, которые придумали меня: это же так странно – быть такой нужной и при этом совершенно, совершенно отсутствующей. Я ведь не просто предмет. Я – просто способ не существовать. Моя шерсть (хотя я до сих пор не знаю, из чего я сделана: может, из пуха разбитых надежд?) пропитана запахом самого одиночества. Когда меня надевают, мир не просто замирает – он схлопывается изнутри, как черный сундук».
Потом полежит-полежит и опять начинает размышлять:
«Я смотрю в зеркало, когда на чьей-то голове, и вижу пустоту, украшенную моим собственным отсутствием. В этом есть что-то страшное и одновременно настоящее. Все эти люди – они так отчаянно хотят, чтобы их заметили, чтобы их выкрикнули по имени, чтобы им поставили лайк в вечности. А я? Я дарю им привилегию быть никем. И себе заодно тоже. Это же подумать только: я никому не иду, никому не к лицу. Потому что, померяв меня, лицо и я исчезаем».
Надо же, до каких глубоких мыслей додумалась шапка. А ведь и правда: пока шапка лежит на столе или в сумке, она, может, красивая, может, никакая, но она видима. А когда герой наденет ее на голову, исчезнет не только он, исчезнет и она.
«Я – та самая щель в мироздании, в которую утекает чужой взгляд, я черная космическая дыра, если бы шапка, конечно, вообще могла знать хоть что-нибудь о черных дырах. Я – роскошь невидимого присутствия. Ведь на самом деле, высшее кокетство – это спрятаться так удачно, чтобы тебя искали все боги мира, а нашел только сквозняк. Понимают ли это люди? Меня ведь нет. Но только в этом «нет» я и существую, только в этом «нет» я и реализую свое предназначение».
Впрочем, наверное, это слишком умные мысли для пусть даже и сказочной шапки. Хотя мысль, что шапка в каком-нибудь 19 веке уже могла знать о черных дырах Вселенной, кажется мне заманчивой. Ведь мы не в курсе, куда умели исчезать волшебники и колдуньи: может, они исчезали в дыру времени? А с ними вместе и шапка – и вот видела она, плотно сидящая на чьей-то голове, как устроены рукава пространства, пятого измерения. Так что неудивительно, что она могла быть умнее всех ее носителей. Ну уж осведомленнее о физике будущего, это точно.
Но вернемся, однако, в 19 век. К Пушкину. Помните, его «Руслана и Людмилу»?
Там шапка-невидимка – остроконечный головной убор карлика-колдуна Черномора. Людмила завладевает шапкой случайно, когда та падает с головы колдуна во дворце. Надевая её, Людмила становится невидимой, что позволяет ей прятаться от Черномора, создавая тем самым для себя и других немного комические ситуации.
Свои вчерашние наряды
Нечаянно в углу нашла;
Вздохнув, оделась и с досады
Тихонько плакать начала;
Однако с верного стекла,
Вздыхая, не сводила взора,
И девице пришло на ум,
В волненье своенравных дум,
Примерить шапку Черномора.
Всё тихо, никого здесь нет;
Никто на девушку не взглянет...
А девушке в семнадцать лет
Какая шапка не пристанет!
Рядиться никогда не лень!
Людмила шапкой завертела;
На брови, прямо, набекрень
И задом наперед надела.
И что ж? о чудо старых дней!
Людмила в зеркале пропала;
Перевернула – перед ней
Людмила прежняя предстала;
Назад надела – снова нет;
Сняла – и в зеркале! «Прекрасно!
Добро, колдун, добро, мой свет!
Теперь мне здесь уж безопасно;
Теперь избавлюсь от хлопот!»
И шапку старого злодея
Княжна, от радости краснея,
Надела задом наперед.
А ведь пришла эта шапка-невидимка как идея к нам в наши сказки и тексты Пушкина из Древней Греции. Именно там появляется ее прародитель: шлем Аида.
Его выковали, как мы помним, циклопы во время Титаномахии (войны богов с титанами). Они и подарили его Аиду в благодарность за освобождение из Тартара.
Этот шлем-невидимка прославился больше всего в руках героя Персея. С его помощью он смог ускользнуть от разгневанных сестёр Медузы Горгоны, когда отрубил той голову. Нет, убил он ее без помощи шлема-невидимки, убил спящей и глядел тогда в зеркальный щит, чтобы не встретиться с ее проснувшимся взглядом. (Хотя странно: ведь шлем-невидимка уже у него был.)
А вот когда сестры-горгоны проснулись, тогда он и надел на себя шлем. И в крылатых сандалиях полетел в обратный путь, и не могли нагнать его страшные сестры горгоны.
Ветер поднял его высоко-высоко в горячий воздух, и, когда он пролетал над песчаной Ливийской пустыней, то упали на землю капли крови Медузы, голову которой он спрятал в мешке, и выросли из ее крови ядовитые змеи, расползшиеся по всей Ливии.
Но ночь наступала, и побоялся лететь ночью Персей и опустился на землю.
Горгона
Внимая дикий рев погони,
И я бежал в пустыню, вдаль,
Взглянуть в глаза моей Горгоне,
Бежал скрестить со сталью сталь.
И в час, когда меня с врагиней
Сомкнуло бранное кольцо, –
Я вдруг увидел над пустыней
Ее стеклянное лицо.
Когда, гремя, с небес сводили
Огонь мечи и шла гроза –
Меня топтали в вихрях пыли
Смерчам подобные глаза.
Сожженный молнией и страхом,
Я встал, слепец полуседой,
Но кто хоть раз был смешан с прахом,
Не сложит песни золотой.
(Владислав Ходасевич)
Есть такой волшебный предмет, шапка-невидимка, и в скандинавской мифологии. Шапка-невидимка в «Песни о Нибелунгах» добывается Зигфридом у карлика Альбериха (смотрите: опять карлик). Она не только умеет делать владельца невидимым, но и придает ему силу двенадцати человек. Зигфрид использует её для победы над Брюнхильдой в состязаниях на острове Исландия, помогая королю Гунтеру.
А Зигфрид был, если пользоваться устаревшим уже интернет-сленгом, еще тот «красавчег».
В ту пору в Нидерландах сын королевский жил.
От Зигмунда Зиглиндой рожден на свет он был.
И рос, оплот и гордость родителей своих,
На нижнем Рейне в Ксантене, столице крепкой их.
Носил он имя Зигфрид и, к славе сердцем рьян,
Перевидал немало чужих краев и стран,
Отвагою и мощью везде дивя людей.
Ах, сколько он в Бургундии нашел богатырей!
Еще юнцом безусым был королевич смелый,
А уж везде и всюду хвала ему гремела.
Был так высок он духом и так пригож лицом,
Что не одной красавице пришлось вздыхать о нем.
Отменно воспитали родители его,
Хоть был природой щедро он взыскан без того.
Поэтому по праву воитель молодой
Считался украшением страны своей родной.
(«Песнь о Нибелунгах»)
Сейчас, конечно, нам уже трудно читать этот великий эпос. Слишком фундаментален разрыв между средневековым мировосприятием и нашими современными стандартами. Потом эта специфика формы, долгие статичные описания, архаическая логика героев.
А еще весь текст написан особой «нибелунговой строфой». И даже в хороших переводах она несколько монотонна. А современный читатель привык к динамике.
Плюс огромное количество действующих лиц со схожими именами и запутанными родственными связями. И их непонятная мотивация – что нам за дело до абсолютной верности вассала? К тому же трудно там найти героя, полностью соответствующего современным канонам этики; многие поступки кажутся неоправданно жестокими или дикими. Да и вообще там слишком много крови. С другой стороны, мы же любим «Властелина колец».
Противнику навстречу, сгорая нетерпеньем,
Он первый устремился по лестничным ступеням,
Метнул копье в маркграфа и взялся за клинок.
Могуч был Иринг, но сломить он Хагена не смог.
Мечи щиты пробили и в панцири впились,
И пламя от ударов столбом взметнулось ввысь.
Датчанину глубоко булат плечо задел,
И силой Хавартов вассал мгновенно оскудел.
Теперь лишь защищался израненный маркграф,
До самого забрала пробитый щит подняв.
Им мысль одна владела - как жизнь свою спасти.
Но горший вред ему сумел соперник нанести.
Муж Гунтера нагнулся и, подобрав копье,
Метнул в противоборца оружие свое.
Застряло в лобной кости у Иринга оно.
Знать, было витязю в тот день погибнуть суждено.
Он до своих добрался в предчувствии конца,
Но снять шишак датчанам не удалось с бойца,
Пока копье из раны не вырвали они,
И рухнул навзничь удалец под крик и плач родни.
(«Песнь о Нибелунгах»)
В общем, теперь этот величественный эпос для нас тоже как бы в шапке-невидимке.
...Владимир Пропп писал о шапке-невидимке в своей работе «Исторические корни волшебной сказки». Отмечал, что она как бы помечена, маркирована «тем светом». И поэтому является средством получения героем силы с помощью, как бы это ни тревожно звучало, мертвеца-помощника. Шапка эта, с одной стороны, как бы живее любой другой обычной шапки, но есть что-то темное в ней, потустороннее.
Не поэтому ли мы так в детстве хотели ее получить, но одновременно сразу понимали, что за всё придется платить. И не деньгами.
Ведь это не просто фольклорный атрибут, а метафора хрупкой защищенности, интимного одиночества и экзистенциального «исчезновения» внутри собственного голоса и судьбы. Это способ остаться видимым для себя, но невидимым для мира, способ, сочетающий сказочную магию с неожиданной пронзительной и как бы ненужной искренностью.
Хотя, возможно, в нашем случае это был бы не боевой шлем Персея, а скорее старая, уютная вещь, скрывающая от посторонних глаз нашу внутреннюю жизнь. Она защищала бы нас, но все равно не гарантировала бы спасения, делая нас «драконом» и «жертвой» одновременно. Потому что даже являясь бытовой вещью, она бы рано или поздно обнажила свою суть: суть предмета, принадлежащего «тому свету» (миру мертвых), который дал бы нам против воли способность, став невидимыми, переходить грань между мирами.
Но между тем, никем не зрима,
От нападений колдуна
Волшебной шапкою хранима,
Что делает моя княжна,
Моя прекрасная Людмила?
Она, безмолвна и уныла,
Одна гуляет по садам,
О друге мыслит и вздыхает,
Иль, волю дав своим мечтам,
К родимым киевским полям
В забвенье сердца улетает;
Отца и братьев обнимает,
Подружек видит молодых
И старых мамушек своих –
Забыты плен и разлученье!
Но вскоре бедная княжна
Свое теряет заблужденье
И вновь уныла и одна.
Рабы влюбленного злодея,
И день и ночь, сидеть не смея,
Меж тем по замку, по садам
Прелестной пленницы искали,
Метались, громко призывали,
Однако всё по пустякам.
Людмила ими забавлялась:
В волшебных рощах иногда
Без шапки вдруг она являлась
И кликала: «Сюда, сюда!»
И все бросались к ней толпою;
Но в сторону – незрима вдруг –
Она неслышною стопою
От хищных убегала рук.
Везде всечасно замечали
Ее минутные следы:
То позлащенные плоды
На шумных ветвях исчезали,
То капли ключевой воды
На луг измятый упадали:
Тогда наверно в замке знали,
Что пьет иль кушает княжна.
На ветвях кедра иль березы
Скрываясь по ночам, она
Минутного искала сна –
Но только проливала слезы,
Звала супруга и покой,
Томилась грустью и зевотой,
И редко, редко пред зарей,
Склонясь ко древу головой,
Дремала тонкою дремотой;
Едва редела ночи мгла,
Людмила к водопаду шла
Умыться хладною струею:
Сам карла утренней порою
Однажды видел из палат,
Как под невидимой рукою
Плескал и брызгал водопад.
С своей обычною тоскою
До новой ночи, здесь и там,
Она бродила по садам:
Нередко под вечер слыхали
Ее приятный голосок;
Нередко в рощах поднимали
Иль ею брошенный венок,
Или клочки персидской шали,
Или заплаканный платок.
(Александр Пушкин «Руслан и Людмила»)
Вы обратили внимание на это? «С своей обычною тоскою до новой ночи, здесь и там, она бродила по садам». Шапка не спасла от тоски.
Ну и, конечно, мы помним, как трансформировалась идея шапки-невидимки в «Гарри Поттере». В том мире волшебников нет такого предмета, как «шапка-невидимка», однако существует легендарная мантия-невидимка.
Это один из трех Даров Смерти. В отличие от обычных мантий невидимости, которые со временем тускнеют или поддаются заклинаниям, мантия Гарри обладает уникальными свойствами. Она описывается как накидка из очень легкой, струящейся «серебристой» ткани, которая кажется сотканной из воды. И делает она абсолютно невидимым любого, кто под ней скрыт. Согласно легенде, она может скрыть владельца даже от самой Смерти.
Она принадлежала когда-то Игнотусу Певереллу, затем передавалась по наследству в семье Поттеров. Гарри получил её на Рождество на первом курсе от Альбуса Дамблдора, который хранил её после смерти Джеймса Поттера.
Но и другую шапку, ни разу не невидимку, из «Гарри Поттера» мы тоже помним. Я говорю про Шляпу, Которая Выбирает, Куда Пойдет Ученик.
«...Он огляделся, заметив, что все собравшиеся неотрывно смотрят на Шляпу, и тоже начал внимательно ее разглядывать. На несколько секунд в зале воцарилась полная тишина. А затем Шляпа шевельнулась. В следующее мгновение в ней появилась дыра, напоминающая рот, и она запела:
Может быть, я некрасива на вид,
Но строго меня не судите.
Ведь шляпы умнее меня не найти,
Что вы там ни говорите.
Шапки, цилиндры и котелки
Красивей меня, спору нет.
Но будь они умнее меня,
Я бы съела себя на обед.
Все помыслы ваши я вижу насквозь,
Не скрыть от меня ничего.
Наденьте меня, и я вам сообщу,
С кем учиться вам суждено.
Быть может, вас ждет Гриффиндор,
славный тем,
Что учатся там храбрецы.
Сердца их отваги и силы полны,
К тому ж благородны они.
А может быть, Пуффендуй ваша судьба,
Там, где никто не боится труда,
Где преданны все, и верны,
И терпенья с упорством полны.
Как только песня закончилась, весь зал единодушно зааплодировал. Шляпа поклонилась всем четырем столам. Рот ее исчез, она замолчала и замерла».
Почему меня всегда интересует то, что, как правило, остается за кадром? Вот она замолчала. Но она ведь думает при этом что-то? А что именно?
Может, что-то типа такого?
«Ну здравствуй, маленький мальчик с молнией. Я знала, что ты придешь. Ты пахнешь озоном и ... чем-то старым, как пыль в библиотеке. Я смотрю в тебя, а там — как в пустом колодце. Темно, тихо, и лишь чья-то чужая, усталая улыбка смотрит из глубины.
Ты хочешь в Гриффиндор? Забавно. В тебе столько смелости, что она граничит с глупостью, а это ведь тоже форма отчаяния. Но подожди....
Там, внутри тебя, кто-то другой уже примеряет мою бархатную темноту. Он хочет в Слизерин. Он помнит, как это – быть великим и ужасным.
Ты думаешь, это ты решаешь? Какая наивность. Ты просто – место встречи. Ты – точка, где старое зло решило отдохнуть от собственного величия. Ты хитер, о да. Решителен. Но это не твоя решимость. Это решимость того, кто в тебе.
Что ж, я отправлю тебя туда, куда ты просишь, я добрая. Но помни: даже если ты выберешь свет, твоя тень всегда будет говорить со змеями.
Я молчу.
"Гриффиндор", – говорю я вслух, зная, что это начало конца. Или конец начала. Всё одно».
Это, конечно, чисто моя фантазия, но ведь правда интересно представить: «Что же думала шляпа, когда была на голове Гарри?»
Но бог с ней. Мы же просто отвлеклись. Мы о шапке-невидимке, а не о распределительной шляпе.
А с ней, шапкой-невидимкой, надо держать ухо востро.
Потому что в нашей жизни ничего никогда не заканчивается просто «удобным исчезновением». Как только вы ее, эту шапку, надеваете, в игру сразу вступают побочные эффекты. Твоя личная проверка на вшивость: стоит только стать невидимым, как сразу потянет тебя либо подслушать чужой секрет, либо стащить булочку в магазине. Это же не просто аксессуар, а мгновенный моральный тест.
И еще. Надеть подобную шапку – это словить эффект «один дома». Вы-то всех видите, а вас – никто. Через пять минут становится не весело, а чертовски одиноко. Невидимость – это социальная смерть в миниатюре.
Надеть бы шапку-невидимку
И через жизнь пройти бы так!
Не тронут люди нелюдимку,
Ведь ей никто ни друг, ни враг.
Ведет раздумье и раздолье
Ее в скитаньях далеко.
Неуязвимо сердце болью,
Глаза раскрыты широко.
И есть ли что мудрее, люди, –
Так, молча, пронести в тиши
На приговор последних судей
Неискаженный лик души!
(Наталья Крандиевская-Толстая)
По сути, это стихотворение – гимн тихому достоинству человека, который выбирает путь одинокого странника, чтобы сохранить чистоту совести.
...В общем, вот однажды утром ты роешься на старом дачном чердаке и вдруг находишь в каком-то ящике почти изъеденную молью шапку. Это шапка-невидимка. Ты вдруг понял это, на секунду примерив ее.
Ого, вот это находка! Пыль щекочет нос, в горле першит от запаха чердачного сундука, а ты смотришь в мутное зеркало на чердаке и видишь ... ничего. Тебя нет.
Сперва холодный пот. Потом – дикий восторг.
В голове сразу пролетает миллион сценариев: от мелких пакостей соседу, который вечно включает газонокосилку в семь утра, до возможности зайти в любое закрытое хранилище мира.
«Но раз уж я на даче, первым делом я бы тихонько спустился вниз и проверил: сработает ли маскировка на коте? Если он даже ухом не поведет, когда я пройду мимо, значит, вещь рабочая».
Так думаешь ты, а потом ты вспоминаешь, что у тебя нет кота. И никого там внизу нет. Чтоб кого-то дразнить или проверять.
Ты один.
Ты и шапка-невидимка.
Одиночество
Есть одиночество среди уединенья.
Под сводом сумрачным обителей святых:
Там дней рассчитанных заране все мгновенья
Назначены для служб, молений, дум немых;
Там в мертвой тишине, в посте и послушанье
Под схимой много лет отшельник проведет;
Но светлый рай вдали, но вера, упованье
Не расстаются с ним, – и ими он живет.
Есть одиночество в глуши степной и дикой, –
Но просвещенному уму досужно там,
Вдали сует, молвы и городского крика,
Предаться отдыху, занятиям, мечтам.
Есть одиночество под кровом отдаленным,
Где в полночь скромная лампада зажжена,
Но там ученый труд товарищем бесценным, –
И жизнь мыслителя прекрасна и полна.
Вот одиночество, когда в толпе, средь света,
В гостиных золотых, в тревоге боевой,
Напрасно ищет взор сердечного привета,
Напрасно ждет душа взаимности святой...
Когда вблизи, в глазах, кругом, лишь все чужие
Из цепи прерванной отпадшее звено,
Когда один грустит и далеко другие,
Вот одиночество!.. Как тягостно оно!
(Евдокия Ростопчина)
Ну, может, там, средь света, и тягостно. Но мы не балу, не в гостиной, нам хорошо, когда мы одни.
Но куда же мы применим шапку? Даже не так: но куда мы примерим шапку?
Глупо просто сидеть взаперти невидимыми.
И вот мы, натянув ее на голову, выходим на крыльцо и спускаемся в сад.
И никто не видит, как наша пустота весело и медленно движется по будущему весеннему саду.
И только вдруг ветка сильно шевельнулась, отведенная нашей рукой.
Но и этого тоже никто не видит.
Это же так здорово – раз, надел, и тебя никто не видит, ты временно неуязвим.
Но никто никогда из нас не думал, не представлял, о чем бы могла думать сама шапка-невидимка (она же волшебная, почему бы ей не обладать свободой воли?), пока лежала где-то в сундуке, холщевой суме или на столе.
Я только уже в нынешнем своем возрасте вдруг задал себе вопрос: а действительно? Может, она лежала и думала:
«Послушайте, духи судьбы, злые чары и добрые силы, которые придумали меня: это же так странно – быть такой нужной и при этом совершенно, совершенно отсутствующей. Я ведь не просто предмет. Я – просто способ не существовать. Моя шерсть (хотя я до сих пор не знаю, из чего я сделана: может, из пуха разбитых надежд?) пропитана запахом самого одиночества. Когда меня надевают, мир не просто замирает – он схлопывается изнутри, как черный сундук».
Потом полежит-полежит и опять начинает размышлять:
«Я смотрю в зеркало, когда на чьей-то голове, и вижу пустоту, украшенную моим собственным отсутствием. В этом есть что-то страшное и одновременно настоящее. Все эти люди – они так отчаянно хотят, чтобы их заметили, чтобы их выкрикнули по имени, чтобы им поставили лайк в вечности. А я? Я дарю им привилегию быть никем. И себе заодно тоже. Это же подумать только: я никому не иду, никому не к лицу. Потому что, померяв меня, лицо и я исчезаем».
Надо же, до каких глубоких мыслей додумалась шапка. А ведь и правда: пока шапка лежит на столе или в сумке, она, может, красивая, может, никакая, но она видима. А когда герой наденет ее на голову, исчезнет не только он, исчезнет и она.
«Я – та самая щель в мироздании, в которую утекает чужой взгляд, я черная космическая дыра, если бы шапка, конечно, вообще могла знать хоть что-нибудь о черных дырах. Я – роскошь невидимого присутствия. Ведь на самом деле, высшее кокетство – это спрятаться так удачно, чтобы тебя искали все боги мира, а нашел только сквозняк. Понимают ли это люди? Меня ведь нет. Но только в этом «нет» я и существую, только в этом «нет» я и реализую свое предназначение».
Впрочем, наверное, это слишком умные мысли для пусть даже и сказочной шапки. Хотя мысль, что шапка в каком-нибудь 19 веке уже могла знать о черных дырах Вселенной, кажется мне заманчивой. Ведь мы не в курсе, куда умели исчезать волшебники и колдуньи: может, они исчезали в дыру времени? А с ними вместе и шапка – и вот видела она, плотно сидящая на чьей-то голове, как устроены рукава пространства, пятого измерения. Так что неудивительно, что она могла быть умнее всех ее носителей. Ну уж осведомленнее о физике будущего, это точно.
Но вернемся, однако, в 19 век. К Пушкину. Помните, его «Руслана и Людмилу»?
Там шапка-невидимка – остроконечный головной убор карлика-колдуна Черномора. Людмила завладевает шапкой случайно, когда та падает с головы колдуна во дворце. Надевая её, Людмила становится невидимой, что позволяет ей прятаться от Черномора, создавая тем самым для себя и других немного комические ситуации.
Свои вчерашние наряды
Нечаянно в углу нашла;
Вздохнув, оделась и с досады
Тихонько плакать начала;
Однако с верного стекла,
Вздыхая, не сводила взора,
И девице пришло на ум,
В волненье своенравных дум,
Примерить шапку Черномора.
Всё тихо, никого здесь нет;
Никто на девушку не взглянет...
А девушке в семнадцать лет
Какая шапка не пристанет!
Рядиться никогда не лень!
Людмила шапкой завертела;
На брови, прямо, набекрень
И задом наперед надела.
И что ж? о чудо старых дней!
Людмила в зеркале пропала;
Перевернула – перед ней
Людмила прежняя предстала;
Назад надела – снова нет;
Сняла – и в зеркале! «Прекрасно!
Добро, колдун, добро, мой свет!
Теперь мне здесь уж безопасно;
Теперь избавлюсь от хлопот!»
И шапку старого злодея
Княжна, от радости краснея,
Надела задом наперед.
А ведь пришла эта шапка-невидимка как идея к нам в наши сказки и тексты Пушкина из Древней Греции. Именно там появляется ее прародитель: шлем Аида.
Его выковали, как мы помним, циклопы во время Титаномахии (войны богов с титанами). Они и подарили его Аиду в благодарность за освобождение из Тартара.
Этот шлем-невидимка прославился больше всего в руках героя Персея. С его помощью он смог ускользнуть от разгневанных сестёр Медузы Горгоны, когда отрубил той голову. Нет, убил он ее без помощи шлема-невидимки, убил спящей и глядел тогда в зеркальный щит, чтобы не встретиться с ее проснувшимся взглядом. (Хотя странно: ведь шлем-невидимка уже у него был.)
А вот когда сестры-горгоны проснулись, тогда он и надел на себя шлем. И в крылатых сандалиях полетел в обратный путь, и не могли нагнать его страшные сестры горгоны.
Ветер поднял его высоко-высоко в горячий воздух, и, когда он пролетал над песчаной Ливийской пустыней, то упали на землю капли крови Медузы, голову которой он спрятал в мешке, и выросли из ее крови ядовитые змеи, расползшиеся по всей Ливии.
Но ночь наступала, и побоялся лететь ночью Персей и опустился на землю.
Горгона
Внимая дикий рев погони,
И я бежал в пустыню, вдаль,
Взглянуть в глаза моей Горгоне,
Бежал скрестить со сталью сталь.
И в час, когда меня с врагиней
Сомкнуло бранное кольцо, –
Я вдруг увидел над пустыней
Ее стеклянное лицо.
Когда, гремя, с небес сводили
Огонь мечи и шла гроза –
Меня топтали в вихрях пыли
Смерчам подобные глаза.
Сожженный молнией и страхом,
Я встал, слепец полуседой,
Но кто хоть раз был смешан с прахом,
Не сложит песни золотой.
(Владислав Ходасевич)
Есть такой волшебный предмет, шапка-невидимка, и в скандинавской мифологии. Шапка-невидимка в «Песни о Нибелунгах» добывается Зигфридом у карлика Альбериха (смотрите: опять карлик). Она не только умеет делать владельца невидимым, но и придает ему силу двенадцати человек. Зигфрид использует её для победы над Брюнхильдой в состязаниях на острове Исландия, помогая королю Гунтеру.
А Зигфрид был, если пользоваться устаревшим уже интернет-сленгом, еще тот «красавчег».
В ту пору в Нидерландах сын королевский жил.
От Зигмунда Зиглиндой рожден на свет он был.
И рос, оплот и гордость родителей своих,
На нижнем Рейне в Ксантене, столице крепкой их.
Носил он имя Зигфрид и, к славе сердцем рьян,
Перевидал немало чужих краев и стран,
Отвагою и мощью везде дивя людей.
Ах, сколько он в Бургундии нашел богатырей!
Еще юнцом безусым был королевич смелый,
А уж везде и всюду хвала ему гремела.
Был так высок он духом и так пригож лицом,
Что не одной красавице пришлось вздыхать о нем.
Отменно воспитали родители его,
Хоть был природой щедро он взыскан без того.
Поэтому по праву воитель молодой
Считался украшением страны своей родной.
(«Песнь о Нибелунгах»)
Сейчас, конечно, нам уже трудно читать этот великий эпос. Слишком фундаментален разрыв между средневековым мировосприятием и нашими современными стандартами. Потом эта специфика формы, долгие статичные описания, архаическая логика героев.
А еще весь текст написан особой «нибелунговой строфой». И даже в хороших переводах она несколько монотонна. А современный читатель привык к динамике.
Плюс огромное количество действующих лиц со схожими именами и запутанными родственными связями. И их непонятная мотивация – что нам за дело до абсолютной верности вассала? К тому же трудно там найти героя, полностью соответствующего современным канонам этики; многие поступки кажутся неоправданно жестокими или дикими. Да и вообще там слишком много крови. С другой стороны, мы же любим «Властелина колец».
Противнику навстречу, сгорая нетерпеньем,
Он первый устремился по лестничным ступеням,
Метнул копье в маркграфа и взялся за клинок.
Могуч был Иринг, но сломить он Хагена не смог.
Мечи щиты пробили и в панцири впились,
И пламя от ударов столбом взметнулось ввысь.
Датчанину глубоко булат плечо задел,
И силой Хавартов вассал мгновенно оскудел.
Теперь лишь защищался израненный маркграф,
До самого забрала пробитый щит подняв.
Им мысль одна владела - как жизнь свою спасти.
Но горший вред ему сумел соперник нанести.
Муж Гунтера нагнулся и, подобрав копье,
Метнул в противоборца оружие свое.
Застряло в лобной кости у Иринга оно.
Знать, было витязю в тот день погибнуть суждено.
Он до своих добрался в предчувствии конца,
Но снять шишак датчанам не удалось с бойца,
Пока копье из раны не вырвали они,
И рухнул навзничь удалец под крик и плач родни.
(«Песнь о Нибелунгах»)
В общем, теперь этот величественный эпос для нас тоже как бы в шапке-невидимке.
...Владимир Пропп писал о шапке-невидимке в своей работе «Исторические корни волшебной сказки». Отмечал, что она как бы помечена, маркирована «тем светом». И поэтому является средством получения героем силы с помощью, как бы это ни тревожно звучало, мертвеца-помощника. Шапка эта, с одной стороны, как бы живее любой другой обычной шапки, но есть что-то темное в ней, потустороннее.
Не поэтому ли мы так в детстве хотели ее получить, но одновременно сразу понимали, что за всё придется платить. И не деньгами.
Ведь это не просто фольклорный атрибут, а метафора хрупкой защищенности, интимного одиночества и экзистенциального «исчезновения» внутри собственного голоса и судьбы. Это способ остаться видимым для себя, но невидимым для мира, способ, сочетающий сказочную магию с неожиданной пронзительной и как бы ненужной искренностью.
Хотя, возможно, в нашем случае это был бы не боевой шлем Персея, а скорее старая, уютная вещь, скрывающая от посторонних глаз нашу внутреннюю жизнь. Она защищала бы нас, но все равно не гарантировала бы спасения, делая нас «драконом» и «жертвой» одновременно. Потому что даже являясь бытовой вещью, она бы рано или поздно обнажила свою суть: суть предмета, принадлежащего «тому свету» (миру мертвых), который дал бы нам против воли способность, став невидимыми, переходить грань между мирами.
Но между тем, никем не зрима,
От нападений колдуна
Волшебной шапкою хранима,
Что делает моя княжна,
Моя прекрасная Людмила?
Она, безмолвна и уныла,
Одна гуляет по садам,
О друге мыслит и вздыхает,
Иль, волю дав своим мечтам,
К родимым киевским полям
В забвенье сердца улетает;
Отца и братьев обнимает,
Подружек видит молодых
И старых мамушек своих –
Забыты плен и разлученье!
Но вскоре бедная княжна
Свое теряет заблужденье
И вновь уныла и одна.
Рабы влюбленного злодея,
И день и ночь, сидеть не смея,
Меж тем по замку, по садам
Прелестной пленницы искали,
Метались, громко призывали,
Однако всё по пустякам.
Людмила ими забавлялась:
В волшебных рощах иногда
Без шапки вдруг она являлась
И кликала: «Сюда, сюда!»
И все бросались к ней толпою;
Но в сторону – незрима вдруг –
Она неслышною стопою
От хищных убегала рук.
Везде всечасно замечали
Ее минутные следы:
То позлащенные плоды
На шумных ветвях исчезали,
То капли ключевой воды
На луг измятый упадали:
Тогда наверно в замке знали,
Что пьет иль кушает княжна.
На ветвях кедра иль березы
Скрываясь по ночам, она
Минутного искала сна –
Но только проливала слезы,
Звала супруга и покой,
Томилась грустью и зевотой,
И редко, редко пред зарей,
Склонясь ко древу головой,
Дремала тонкою дремотой;
Едва редела ночи мгла,
Людмила к водопаду шла
Умыться хладною струею:
Сам карла утренней порою
Однажды видел из палат,
Как под невидимой рукою
Плескал и брызгал водопад.
С своей обычною тоскою
До новой ночи, здесь и там,
Она бродила по садам:
Нередко под вечер слыхали
Ее приятный голосок;
Нередко в рощах поднимали
Иль ею брошенный венок,
Или клочки персидской шали,
Или заплаканный платок.
(Александр Пушкин «Руслан и Людмила»)
Вы обратили внимание на это? «С своей обычною тоскою до новой ночи, здесь и там, она бродила по садам». Шапка не спасла от тоски.
Ну и, конечно, мы помним, как трансформировалась идея шапки-невидимки в «Гарри Поттере». В том мире волшебников нет такого предмета, как «шапка-невидимка», однако существует легендарная мантия-невидимка.
Это один из трех Даров Смерти. В отличие от обычных мантий невидимости, которые со временем тускнеют или поддаются заклинаниям, мантия Гарри обладает уникальными свойствами. Она описывается как накидка из очень легкой, струящейся «серебристой» ткани, которая кажется сотканной из воды. И делает она абсолютно невидимым любого, кто под ней скрыт. Согласно легенде, она может скрыть владельца даже от самой Смерти.
Она принадлежала когда-то Игнотусу Певереллу, затем передавалась по наследству в семье Поттеров. Гарри получил её на Рождество на первом курсе от Альбуса Дамблдора, который хранил её после смерти Джеймса Поттера.
Но и другую шапку, ни разу не невидимку, из «Гарри Поттера» мы тоже помним. Я говорю про Шляпу, Которая Выбирает, Куда Пойдет Ученик.
«...Он огляделся, заметив, что все собравшиеся неотрывно смотрят на Шляпу, и тоже начал внимательно ее разглядывать. На несколько секунд в зале воцарилась полная тишина. А затем Шляпа шевельнулась. В следующее мгновение в ней появилась дыра, напоминающая рот, и она запела:
Может быть, я некрасива на вид,
Но строго меня не судите.
Ведь шляпы умнее меня не найти,
Что вы там ни говорите.
Шапки, цилиндры и котелки
Красивей меня, спору нет.
Но будь они умнее меня,
Я бы съела себя на обед.
Все помыслы ваши я вижу насквозь,
Не скрыть от меня ничего.
Наденьте меня, и я вам сообщу,
С кем учиться вам суждено.
Быть может, вас ждет Гриффиндор,
славный тем,
Что учатся там храбрецы.
Сердца их отваги и силы полны,
К тому ж благородны они.
А может быть, Пуффендуй ваша судьба,
Там, где никто не боится труда,
Где преданны все, и верны,
И терпенья с упорством полны.
Как только песня закончилась, весь зал единодушно зааплодировал. Шляпа поклонилась всем четырем столам. Рот ее исчез, она замолчала и замерла».
Почему меня всегда интересует то, что, как правило, остается за кадром? Вот она замолчала. Но она ведь думает при этом что-то? А что именно?
Может, что-то типа такого?
«Ну здравствуй, маленький мальчик с молнией. Я знала, что ты придешь. Ты пахнешь озоном и ... чем-то старым, как пыль в библиотеке. Я смотрю в тебя, а там — как в пустом колодце. Темно, тихо, и лишь чья-то чужая, усталая улыбка смотрит из глубины.
Ты хочешь в Гриффиндор? Забавно. В тебе столько смелости, что она граничит с глупостью, а это ведь тоже форма отчаяния. Но подожди....
Там, внутри тебя, кто-то другой уже примеряет мою бархатную темноту. Он хочет в Слизерин. Он помнит, как это – быть великим и ужасным.
Ты думаешь, это ты решаешь? Какая наивность. Ты просто – место встречи. Ты – точка, где старое зло решило отдохнуть от собственного величия. Ты хитер, о да. Решителен. Но это не твоя решимость. Это решимость того, кто в тебе.
Что ж, я отправлю тебя туда, куда ты просишь, я добрая. Но помни: даже если ты выберешь свет, твоя тень всегда будет говорить со змеями.
Я молчу.
"Гриффиндор", – говорю я вслух, зная, что это начало конца. Или конец начала. Всё одно».
Это, конечно, чисто моя фантазия, но ведь правда интересно представить: «Что же думала шляпа, когда была на голове Гарри?»
Но бог с ней. Мы же просто отвлеклись. Мы о шапке-невидимке, а не о распределительной шляпе.
А с ней, шапкой-невидимкой, надо держать ухо востро.
Потому что в нашей жизни ничего никогда не заканчивается просто «удобным исчезновением». Как только вы ее, эту шапку, надеваете, в игру сразу вступают побочные эффекты. Твоя личная проверка на вшивость: стоит только стать невидимым, как сразу потянет тебя либо подслушать чужой секрет, либо стащить булочку в магазине. Это же не просто аксессуар, а мгновенный моральный тест.
И еще. Надеть подобную шапку – это словить эффект «один дома». Вы-то всех видите, а вас – никто. Через пять минут становится не весело, а чертовски одиноко. Невидимость – это социальная смерть в миниатюре.
Надеть бы шапку-невидимку
И через жизнь пройти бы так!
Не тронут люди нелюдимку,
Ведь ей никто ни друг, ни враг.
Ведет раздумье и раздолье
Ее в скитаньях далеко.
Неуязвимо сердце болью,
Глаза раскрыты широко.
И есть ли что мудрее, люди, –
Так, молча, пронести в тиши
На приговор последних судей
Неискаженный лик души!
(Наталья Крандиевская-Толстая)
По сути, это стихотворение – гимн тихому достоинству человека, который выбирает путь одинокого странника, чтобы сохранить чистоту совести.
...В общем, вот однажды утром ты роешься на старом дачном чердаке и вдруг находишь в каком-то ящике почти изъеденную молью шапку. Это шапка-невидимка. Ты вдруг понял это, на секунду примерив ее.
Ого, вот это находка! Пыль щекочет нос, в горле першит от запаха чердачного сундука, а ты смотришь в мутное зеркало на чердаке и видишь ... ничего. Тебя нет.
Сперва холодный пот. Потом – дикий восторг.
В голове сразу пролетает миллион сценариев: от мелких пакостей соседу, который вечно включает газонокосилку в семь утра, до возможности зайти в любое закрытое хранилище мира.
«Но раз уж я на даче, первым делом я бы тихонько спустился вниз и проверил: сработает ли маскировка на коте? Если он даже ухом не поведет, когда я пройду мимо, значит, вещь рабочая».
Так думаешь ты, а потом ты вспоминаешь, что у тебя нет кота. И никого там внизу нет. Чтоб кого-то дразнить или проверять.
Ты один.
Ты и шапка-невидимка.
Одиночество
Есть одиночество среди уединенья.
Под сводом сумрачным обителей святых:
Там дней рассчитанных заране все мгновенья
Назначены для служб, молений, дум немых;
Там в мертвой тишине, в посте и послушанье
Под схимой много лет отшельник проведет;
Но светлый рай вдали, но вера, упованье
Не расстаются с ним, – и ими он живет.
Есть одиночество в глуши степной и дикой, –
Но просвещенному уму досужно там,
Вдали сует, молвы и городского крика,
Предаться отдыху, занятиям, мечтам.
Есть одиночество под кровом отдаленным,
Где в полночь скромная лампада зажжена,
Но там ученый труд товарищем бесценным, –
И жизнь мыслителя прекрасна и полна.
Вот одиночество, когда в толпе, средь света,
В гостиных золотых, в тревоге боевой,
Напрасно ищет взор сердечного привета,
Напрасно ждет душа взаимности святой...
Когда вблизи, в глазах, кругом, лишь все чужие
Из цепи прерванной отпадшее звено,
Когда один грустит и далеко другие,
Вот одиночество!.. Как тягостно оно!
(Евдокия Ростопчина)
Ну, может, там, средь света, и тягостно. Но мы не балу, не в гостиной, нам хорошо, когда мы одни.
Но куда же мы применим шапку? Даже не так: но куда мы примерим шапку?
Глупо просто сидеть взаперти невидимыми.
И вот мы, натянув ее на голову, выходим на крыльцо и спускаемся в сад.
И никто не видит, как наша пустота весело и медленно движется по будущему весеннему саду.
И только вдруг ветка сильно шевельнулась, отведенная нашей рукой.
Но и этого тоже никто не видит.