Вообще логичней было бы писать «Блок и Ахматова» – по табелю о рангах, в первую очередь, но по законам написания фамилий мы сперва должны написать того, кто начинается на букву, стоящую ближе к началу алфавита.
К тому же Ахматова говорила, писала и вспоминала о Блоке несоизмеримо чаще, чем он про нее. Неудивительно, впрочем: у нее и времени было больше. Так что он тут главней.
Хотя интересно иногда пофантазировать. Если бы не умер Блок в 1921 году, в сорок лет, а тоже дожил бы до старости, застал бы НЭП, сворачивание его, коллективизацию (глухими накатами до него), тот же условный тридцать седьмой, мог бы дожить и до Великой Отечественной войны. Что бы он писал? В свои 57 лет (столько ему было бы в 1937 году) и свои 61 (начало войны), соответственно.
И какие бы написал стихи к нашей Победе? А я не сомневаюсь, что это были бы очень сильные стихи – Блок любил Россию и написал бы великий текст. И было бы ему всего 65 лет.
Помните его стихи к Куликовской битве? «На поле Куликовом».
Река раскинулась. Течет, грустит лениво И моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва В степи грустят стога.
О, Русь моя! Жена моя! До боли Нам ясен долгий путь! Наш путь – стрелой татарской древней воли Пронзил нам грудь.
Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной – В твоей тоске, о, Русь! И даже мглы – ночной и зарубежной – Я не боюсь.
Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами Степную даль. В степном дыму блеснет святое знамя И ханской сабли сталь…
И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица И мнет ковыль…
Но не будем напрасно фантазировать – просто обратимся к этим двум фигурам, поговорим о том, что нам про их взаимоотношения известно.
По мнению Варлама Шаламова, Блок Ахматову не любил. Вся их история личных взаимоотношений – а ведь они были знакомы друг c другом около десяти лет и жили в одном городе, в Петербурге, – по мнению Шаламова, представляет собой историю уклонения Блока от более короткого знакомства.
«Когда через 40 лет после смерти Блока Ахматова обратилась к своей памяти, оказалось, что ей нечего сказать o Блоке. И это не случайно, и возникло по причине самого Блока, а не Ахматовой. Историки литературы и литературоведы пытаются затушевать это обстоятельство биографии двух поэтов и совершенно напрасно».
Так пишет сам Шаламов.
Впрочем, у нас есть и прямое блоковское свидетельство. Блок пишет в своей поздней статье «Без божества, без вдохновенья», где камня на камне не оставляет от Гумилева и Городецкого, и про Ахматову, выделяя ее из «Цеха». Говорит о ней, как о печальном лирике. Отрывает ее от акмеизма.
От тебя приходила ко мне тревога И уменье писать стихи.
(1914 год)
Это ахматовская дарственная надпись на собственной книжке, которую она дарит Блоку.
А вот ее стихотворение, к нему обращенное.
Я пришла к поэту в гости. Ровно полдень. Воскресенье. Тихо в комнате просторной, А за окнами мороз. И малиновое солнце Над лохматым сизым дымом… Как хозяин молчаливый Ясно смотрит на меня! У него глаза такие, Что запомнить каждый должен; Мне же лучше, осторожной, В них и вовсе не глядеть. Но запомнится беседа, Дымный полдень, воскресенье В доме сером и высоком У морских ворот Невы.
(Анна Ахматова, 7 января 1914 год)
Опять это вечно-ахматовское: «У него глаза такие... мне же лучше, осторожной, в них и вовсе не глядеть».
Неслучайно потом возникнут домыслы про их роман. Который Ахматова в старости будет всегда опровергать, но так, что некая тайна всегда будет оставаться. Ахматова сильна была в таких штучках.
У Блока в дневниках много женщин. Это и актрисы, и поэтессы, и акробатки. Но вот почему он уклоняется от дальнейших встреч с Ахматовой?
Злой Шаламов полагает, что дело не только в назойливости Ахматовой, которую Блок воспринимает, как действия эпигона. Ну какое там эпигонство у Ахматовой? Она идет совсем другим путем. Это видно.
Нет, там что-то другое.
Анне Ахматовой
«Красота страшна» – Вам скажут, – Вы накинете лениво Шаль испанскую на плечи, Красный розан – в волосах.
«Красота проста» – Вам скажут, – Пёстрой шалью неумело Вы укроете ребенка, Красный розан – на полу.
Но, рассеянно внимая Всем словам, кругом звучащим, Вы задумаетесь грустно И твердите про себя:
«Не страшна и не проста я; Я не так страшна, чтоб просто Убивать, не так проста я, Чтоб не знать, как жизнь страшна».
(Александр Блок, 1913 год)
Был еще один визит Ахматовой к Блоку. Ахматова приносит Блоку три тома его произведений. На первых двух он пишет «Ахматовой Блок», а на третьем вписывает этот, ранее приведенный мадригал. Мадригал не является экспромтом, он заранее заготовлен.
Шаламов утверждает, что в черновике мадригала видно, как нелегко тот ему дался. Я этого черновика не видел, так что примем на веру.
Но то, что Ахматовой мадригал не понравился, это мы и сами точно знаем.
Причем тут испанка? Может, при том, что тогда Блок увлечен Дельмас, исполнительницей роли Кармен. Вот и ушло это в текст? Но это неправда. Знакомство Блока c Дельмас относится к марту будущего 1914 года. Значит, Дельмас не при чем. Ахматовой не нравится этот мадригал по другим причинам. Интересно, каким?
И вот Ахматова шлет Блоку уже следующий свой сборник – «Четки». На нем мы и читали уже ранее озвученное:
«От тебя приходила ко мне тревога И уменье писать стихи».
И вот получает ответное, довольно скорое письмо:
«Многоуважаемая Анна Андреевна, вчера я получил Вашу книгу (“Четки”), только разрезал ее и отнес моей матери, а в доме y нее болезнь и вообще тяжело. Сегодня утром моя мать взяла книгу и читала не отрываяcь, говорит, что не только хорошие стихи, a и по-человечески, по-женски подлинно. Спасибо Вам, преданный Вам Александр Блок. P.S. Оба раза, когда Вы звонили, меня действительно не было дома».
Вообще есть с чего Ахматовой обидеться. Отнес матери, сам не читал. По крайней мере, так следует из записки.
Хотя это не так.
Он прочитал. И очень внимательно.
Блоку понравились там четыре стихотворения, а остальные шестьдесят не понравились.
Если верить свидетельствам, то это стихотворение:
По аллее проводят лошадок. Длинны волны расчесанных грив. О, пленительный город загадок, Я печальна, тебя полюбив.
Странно вспомнить: душа тосковала, Задыхалась в предсмертном бреду. А теперь я игрушечной стала, Как мой розовый друг какаду.
Грудь предчувствием боли не сжата, Если хочешь, в глаза погляди. Не люблю только час пред закатом, Ветер с моря и слово «уйди».
Из того же цикла «В царском селе»:
…А там мой мраморный двойник, Поверженный под старым кленом, Озерным водам отдал лик, Внимает шорохам зеленым.
И моют светлые дожди Его запекшуюся рану… Холодный, белый, подожди, Я тоже мраморною стану.
Опять из этого же цикла (даже хочется спросить: Александр Александрович, вы еще кроме этого цикла что-то в книге прочли?):
Смуглый отрок бродил по аллеям, У озерных грустил берегов, И столетие мы лелеем Еле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колко Устилают низкие пни… Здесь лежала его треуголка И растрепанный том Парни.
И (наконец) отдельное стоящее стихотворение:
И мальчик, что играет на волынке, И девочка, что свой плетет венок, И две в лесу скрестившихся тропинки, И в дальнем поле дальний огонек, –
Я вижу все. Я все запоминаю, Любовно-кротко в сердце берегу. Лишь одного я никогда не знаю И даже вспомнить больше не могу.
Я не прошу ни мудрости, ни силы. О, только дайте греться у огня! Мне холодно! Крылатый иль бескрылый, Веселый бог не посетит меня.
Еще Ахматова посылала Блоку свою поэму, опубликованную в Аполлоне «У самого моря». Странно, но Блок не отвечает несколько месяцев. Поэму опубликованав 1915 году, в выпуске журнала № 3, начинается на странице 25.
И только в марте Блок отвечает.
Мать Блока очень благоволит Ахматовой, возможно, именно это и не нравилось Блоку.
«Многоуважаемая Анна Андреевна, хоть мне и очень плохо, ибо я окружен болезнями и заботами, все-таки мне приятно Вам ответить на посылку Вашей поэмы.
Во-первых, поэму ужасно хвалили разные люди и по разным причинам, хвалили так, что я вовсе перестал в нее верить.
Во-вторых, много я видел сборников стихов авторов известных и неизвестных: всегда почти – посмотришь, видишь, что, должно быть, очень хорошо пишут, а мне все не нужно, и скучно, так что начинаешь думать, что стихов вообще больше писать не надо; следующая стадия – что стихов я не люблю; следующая – что стихи, вообще, занятие праздное; дальше – начинаешь уже всем об этом говорить громко. Не знаю, испытали ли Вы такие чувства; если да – то знаете, сколько во всем этом больного, лишнего груза.
Прочтя Вашу поэму, я опять почувствовал, что стихи я все равно люблю, что они – не пустяк, и много такого отрадного, светлого, как сама поэма. Все это – несмотря на то, что я никогда не перейду через Ваши вовсе не знала, у самого моря, самый нежный, самый кроткий (в Четках), постоянные совсем (это, вообще не Ваше, общеженское, всем женщинам этого не прощу). Тоже сюжет: не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо экзотики, не надо уравнений с десятью неизвестными; надо еще жестче, неприглядней, больней. – Но все это пустяки, поэма настоящая и Вы – настоящая.
Преданный Вам Ал. Блок».
Я не люблю стихи, не люблю, и людей их пишущих не люблю, не надо всего этого, не надо кукол, искусственного, не надо стихов, я не хочу, но мне надо ответить, поэтому пишу, что вы настоящая. Примерно так это можно перевести.
У самого моря (фрагмент)
С детства сестра ходить не умела, Как восковая кукла, лежала; Ни на кого она не сердилась И вышивала плащаницу, Бредила даже во сне работой; Слышала я, как она шептала: «Плащ Богородицы будет синим… Боже, апостолу Иоанну Жемчужин для слёз достать мне негде…» Дворик зарос лебедой и мятой, Ослик щипал траву у калитки, И на соломенном длинном кресле Лена лежала, раскинув руки, Всё о работе своей скучала, – В праздник такой грешно трудиться. И приносил к нам солёный ветер Из Херсонеса звон пасхальный. Каждый удар отдавался в сердце, С кровью по жилам растекался. «Леночка, – я сестре сказала, – Я ухожу сейчас на берег. Если царевич за мной приедет, Ты объясни ему дорогу. Пусть он меня в степи нагонит: Хочется на море мне сегодня». «Где же ты песенку услыхала, Ту, что царевича приманит? – Глаза приоткрыв, сестра спросила. – В городе ты совсем не бываешь, А здесь поют не такие песни». К самому уху её склонившись, Я прошептала: «Знаешь, Лена, Ведь я сама придумала песню, Лучше которой нет на свете». И не поверила мне и долго, Долго с упрёком она молчала.
(Анна Ахматова)
Многие исследователи замечали, что в черновиках и рабочих тетрадях Анны Ахматовой было достаточно отрывков мемуарного характера, которые относились к Блоку.
Она всё это иронично определяла: «О том, как у меня не было романа с Блоком».
Мы отметим это филигранное, сейчас бы мы это определили как пиар-стратегию, такой ход: «как у меня не было». И сразу в голову западает «не было романа с Блоком». А может, тогда все-таки был? И героиня что-то просто не договаривает?
«Все мои воспоминания о Блоке, – пишет Ахматова в своих заметках, – могут уместиться на одной странице обычного формата, и среди них интересна только его фраза о Льве Толстом».
Так что же это за фраза?
Однажды в разговоре с Блоком Ахматова передала ему замечание поэта Бенедикта Лившица, «что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи». Ахматова вспоминает, что Блок не засмеялся, а ответил вполне серьезно: «Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой».
И все это даже очень мило, очень по-женски, даже поэтично. Был роман, не был, мешает писать, не мешает.
Немного огорчает только легкость, с которой обсуждала Ахматова законную жену Александра Александровича Любовь Дмитриевну Менделееву-Блок. Ну как-то нехорошо, слишком мелочно.
«Она была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щелки, нос – башмак, щеки – подушки».
Не переживайте так, Анна Андреевна. Все-таки любил Александр Блок именно ее. И именно ей посвящены такие стихи.
Говорили короткие речи, К ночи ждали странных вестей. Никто не вышел навстречу. Я стоял один у дверей. Подходили многие к дому, Крича и плача навзрыд. Все были мне незнакомы, И меня не трогал их вид. Все ждали какой-то вести. Из отрывков слов я узнал Сумасшедший бред о невесте, О том, что кто-то бежал. И, всходя на холмик за садом, Все смотрели в синюю даль. И каждый притворным взглядом Показать старался печаль. Я один не ушел от двери И не смел войти и спросить. Было сладко знать о потере, Но смешно о ней говорить. Так стоял один – без тревоги. Смотрел на горы вдали. А там – на крутой дороге – Уж клубилось в красной пыли.
(Александр Блок, 15 июля 1902 год)
Да, это из раннего, когда еще поэтический голос не до конца сформирован. Но это ей, ей.
Самое главное произведение (и большое), посвященное Менделеевой – это «Стихи о Прекрасной Даме» (1901–1902). Да, там почти нет реальной женщины, ну так на то и символизм. Всё мистически переосмысленое осмысление. «Прекрасная Дама» — это же такое своеобразное евангелие.
Неудивительно, что после лета 1898 года отношения между Блоком и Любовью Дмитриевной становились все прохладней и отчужденней. Хотя вроде само чувство Блока становилось сильнее и глубже. Но Менделееву можно понять. Как она пишет, она «стала от Блока отчуждаться, считая унизительной свою влюбленность в "холодного фата"».
Кстати, юная Менделеева не сразу узнает, что Блок пишет ей стихи.
Но летом 1901 года он в этом признается и вручает ей четыре своих стихотворения.
Вот одно из этих четырех, и теперь можно понять какое, они произвели впечатление на юную Менделееву.
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо – Всё в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо, И молча жду, – тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье, Но страшно мне: изменишь облик Ты,
И дерзкое возбудишь подозренье, Сменив в конце привычные черты.
О, как паду – и горестно, и низко, Не одолев смертельные мечты!
Как ясен горизонт! И лучезарность близко. Но страшно мне: изменишь облик Ты.
(1901 год)
Правда, она не знает, что ждет ее впереди.
Но сейчас у нее сбивается дыхание. Господи, как же хорошо. Как он любит меня.
Она потом писала: «Понемногу я вошла в этот мир, где не то я, не то не я, но где всё певуче, всё недосказано, где эти прекрасные стихи так или иначе все же идут от меня. Это обиняками, недосказанностями, окольными путями Блок дал мне понять. Я отдалась странной прелести наших отношений. Как будто и любовь, но в сущности — одни литературные разговоры, стихи, уход от жизни в другую жизнь, в трепет идеи, в запевающие образы. Часто, что было в разговорах, в словах, сказанных мне, я находила потом в стихах. И все же порою с горькой усмешкой бросала я мою красную вербену, увядшую, пролившую свой тонкий аромат так же напрасно, как и этот благоуханный летний день. Никогда не попросил он у меня мою вербену, и никогда не заблудились мы в цветущих кустах».
Блок ходит, читает стихи, красивый, высокий, а земная девушка рядом томится.
Она пытается выяснить ситуацию.
«Я не могу больше оставаться с Вами в тех же дружеских отношениях; до сих пор я была в них совершенно искренна, даю Вам слово. Теперь, чтобы их поддерживать, я должна была бы начать притворяться. Мне вдруг неожиданно и безо всякого повода ни с Вашей, ни с моей стороны, стало ясно – до чего мы чужды друг другу, до чего Вы меня не понимаете. Ведь Вы смотрите на меня, как на какую-то отвлеченную идею; Вы навоображали про меня всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в вашем воображении, Вы меня, живого человека с живой душой, и не заметили, проглядели. Вы, кажется, даже любили – свою фантазию, свой философский идеал, а я всё ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймете, чего мне нужно, чем я готова отвечать Вам от всей души. Но Вы продолжали фантазировать и философствовать… ...Я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками; когда же на меня смотрят как на какую-то отвлеченность, хотя бы и идеальнейшую, мне это невыносимо, оскорбительно, чуждо… Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и… скучно».
Какое отличное слово «и скучно».
Конечно, скучно.
Но письмо так и не было передано. Может, и зря не было передано.
2 января 1903 года он делает официальное предложение, которое было принято. Свадьба же состоялась 17 августа.
И странная летучая, мучительная, невообразимая жизнь началась.
Я помню длительные муки: Ночь догорала за окном; Ее заломленные руки Чуть брезжили в луче дневном. Вся жизнь, ненужно изжитая, Пытала, унижала, жгла; А там, как призрак возрастая, День обозначил купола; И под окошком участились Прохожих быстрые шаги; И в серых лужах расходились Под каплями дождя круги; И утро длилось, длилось, длилось… И праздный тяготил вопрос; И ничего не разрешилось Весенним ливнем бурных слез.
Мне, честно говоря, неизвестно, кто героиня этого стихотворения: Любовь Менделеева или какая-то другая женщина, с которыми как раз у Блока продолжались весьма земные отношения.
Но некоторые источники утверждают, что именно Менделеева и адресат, и героиня. Что, дескать, именно 4 марта 1908 года (а под стихотворением стоит эта дата) после тяжелого объяснения Любовь Дмитриевна временно ушла от поэта.
Не будем копаться.
Главное, что стихи совершенно живые, мучительные.
Это вам не «шаль испанская на плечи, красный розан – в волосах». Это целая жизнь – лгущая, унижающая, длящая пытку.